Кровь

Коридоры опустели. Большая перемена подошла к концу. Напротив здания университета стояло такое же унылое из кирпича, где в подвале находилась игротека. Группа студентов прогуливала занятия, столпившись у крыльца, и пересчитывала мелочь. По дороге промчался автобус, солнечные блики на мгновение сверкнули в лобовом стекле и так же быстро погасли, а потом автобус скрылся из виду. Саске разглядывал оживленную улицу с окна третьего этажа. Хината стояла рядом, по-прежнему молчаливая, собираясь с духом, но никак не решаясь заговорить. — Неджи тебя уже ищет. Это было не предположение, а четкая уверенность. Хината, наконец, оторвалась от разглядывания пола под ногами и обернулась. — Подождет, — сказала она и снова опустила голову. — Поиграть в любовь захотелось? — непонятно откуда взявшаяся злоба вырвалась наружу. — Не надоело еще? Было желание снова впустить морозный воздух внутрь. Солнце ярко светило на небе, лучи просачивались сквозь стекло и крались по полу, но могли дотянуться только до носок черных ботинок. Саске с Хинатой стояли, отрезанные от света, в серой застывшей тени. — Я была счастлива, а в счастье не играют, его чувствуют, — Хината прикоснулась ладонью к груди. — Вот здесь. Ее тонкий, как долгоиграющая нота, голос впервые заставил собранную за все годы уверенность дрогнуть. — Ты можешь посмеяться надо мной, хотя я знаю, что ты не станешь этого делать и ничего мне не скажешь, — тихо продолжила она. — Но все равно в твоих глазах я смешна, и чувства мои смешны, и все, что произошло — не более, чем пустяк. Саске украдкой взглянул на девушку. — Я не вправе просить тебя о чем-то больше. Долг — это разменная монета. Саске, — Хината подняла голову: так смело и доверчиво она смотрела на него лишь тогда — в серебряном свете луны. — Я не хочу продавать то, что так много значило для меня, понимаешь? Ты мне ничего не должен. В этот момент она была само откровение, сама искренность. Без удерживающих социальных рамок. Настоящая. Это ломало куда сильнее, чем пропитанные злостью и обидой слова. — Прос… — Хината не смогла договорить. Ее большие, как блюдца, глаза широко распахнулись, рот приоткрылся, а щеки залил багряный румянец. Саске оказался прямо напротив нее, резкий в своем порыве, нетерпеливый. Одной рукой он уперся в стену у ее лица, другой удерживал за тонкое запястье, не позволяя закрыться в кокон из сцепленных рук, как Хината всегда и поступала, чтобы защититься от неожиданности — от нахлынувших и бурлящих эмоций. — Вбила себе в голову то, чего не существует, — Саске говорил быстро, но не повышал голоса. — Жизнь груба и жестока, люди вообще дерьмо. Я не тот, за кого ты меня принимаешь, и не стану никем другим. Хочешь сказку? Так вот тебе итог. Ты доверчива, а я просто воспользовался тобой. Воспользовался и бросил. И за это ты просишь у меня прощения? Дрожал блеск непролившихся слез. Хината внезапно вырвала руку и, собрав всю свою волю, ударила ладонями в грудь нависшего над ней парня, тот позволил несильному толчку отбросить себя на пару шагов назад. — Ненависть — это все, что ты хочешь мне предложить? — едва сдерживаясь, чтобы не всхлипнуть, спросила она. — Ты попробуй, — холодно ответил Саске, поднимая с пола рюкзак и закидывая его на плечо. — Это проще, чем кажется. У Хинаты дрожали плечи. Хрупкая, словно соломинка, готовая сломаться. — Я того не стою, — тихо произнес Саске. Девушка осталась одна. Медленно осев на пол, она просидела так некоторое время в полной прострации и нежелании верить. Солнечный свет лениво полз по протертому линолеуму и уже касался ее согнутых колен. Раздался звонок, студенты поспешно заполонили коридоры. Хината громко выдохнула, закрыла лицо ладонями, а потом, утерев слезы, поднялась и вышла из тени одинокого закутка. Ни один мускул ни дрогнул на бледном лице, она вернулась в оживленный поток студентов, снова растворившись в толпе. Место соседа пустовало. Шикамару был уверен, что сегодня Саске уже больше не появится на парах. *** Сай работал с самого основания клуба, поэтому проводил там большую часть времени. Пользовался служебкой в личных целях — ставил мольберт посередине комнаты и погружался в рисование. Он был уверен, что благодаря своей объективной беспристрастности хорошо разбирается в людях, но Учиха заставил его усомниться в своих предположениях, заявившись раньше времени на смену. Солнце даже не успело зайти за горизонт. — Хм, — надменно ухмыльнулся Саске, застав Сая в одних штанах, вымазанного в краске, посередине служебки. Смущение не было одной из слабых сторон Сая. Он опустил кисточку и с притворным дружелюбием взглянул на напарника. — Смена начинается позже. Намного позже. Учиха бросил вещи на стол, размотал длинный синий шарф и бросил его туда же. — И? — Что ты здесь делаешь? — А ты что здесь делаешь? — хмыкнул Учиха. Нарисованные, черные, как уголь, глаза потекли: Сай не успел подправить их кисточкой. Размытая серая полоска быстро прочертила горизонтальную линию по изображенным плечам. — Рисую, — с нажимом ответил Сай, подцепив сбежавшую каплю кисточкой. Служебка напоминала тот самый закуток университета, четыре на четыре, ну, может немногим больше. Хотя окон здесь не было, дышалось намного легче. — Ну и рисуй дальше, — Саске сбросил с себя куртку. Неудобное кресло не подходило для временного пристанища в ожидании начала рабочих часов, поэтому он вышел, оставив Сая в полном замешательстве разбираться с подтекающими нарисованными глазами на картине. В залах царила опустошенность, так же пусто ощущалось и внутри. Было сложно признаться даже самому себе, что нервы сдали. Сможет ли он попасть в это существо, если они снова пересекутся? Пистолет обнадеживающе давил на поясницу, но никакой гарантии, что удача будет на его стороне не было. Бороться со сверхъестественным нигде не учат — не у кого спросить опыта. Интернет полон всякой бредовой чуши, а истина находилась далеко, замершая в темноте того переулка. Саске не сомневался, что то существо было разумным. Он опустился на кушетку в углу зала, закрыл глаза и позволил усталому телу погрузиться в беспокойный сон. *** И вот, в сумраке ночи, объятый бесконечным отчаянием, он стоит посреди улицы и не знает, что делать, куда бежать, кричать ли, звать ли на помощь. Голос утопает в ночи. Саске беззвучно открывает рот и закрывает, как выброшенная на берег рыба, в полном бессилии. Черные глазницы окон домов мрачно смотрят в ответ и ухмыляются. Где-то внутри них крадется нечто, просачивается под пороги, подползает к кроватям, бесшумно забирается на них и вгрызается в незащищенные глотки. Жертвы не успевают даже вскричать, чтобы криком разбудить остальных. Кровь окрашивает небо. Идет дождь. Кровавый дождь омывает тело, топит сердце в немом ужасе. Саске снова стоит в том коридоре, в окно задувает сильный ветер, о стекло нещадно тарабанит черный дождь. Сегодня она вновь призналась. — Вот здесь, — звучат отголоском ее слова. Она улыбается, прикрывает нагую грудь рукой. Внутри все отчаянно кричит, наружу ломится полный боли голос, но ничего не выходит. Саске стоит полностью лишенный всякой возможности двигаться. Им управляют невидимые нити. Это не его руки поднимают рюкзак с пола, не его ноги шагают вперед, все происходит на его глазах, но это не он сейчас приближается к Хинате, убирает обожжёнными пальцами ее руку и открывает взору растерзанную грудную клетку, внутри которой бьется живое сердце. — Помоги мне, Саске, — шепчут бледные губы. Хината в просьбе протягивает к нему окровавленные руки. — Хината! Резко открыв глаза, но все еще находясь в зыбком пространстве, где явь и сон перемешиваются, как кофе с молоком, Саске рассеяно осознал, что все это лишь приснилось ему. Испарина покрыла лоб, шея была мокрой, мокрым было лицо и изгибы локтей. Дрожь медленно оседала глубоко-глубоко внутри, дожидаясь своего часа, чтобы в один момент снова подчинить себе и предательски завладеть телом. Это был сон, еще раз напомнил себе Саске. Время. Оно умирает с каждой секундой, пока ты продолжаешь жить, оно невесомой тесьмой накладывает свои правила. Приходит ночь, спускаются тени прошлого, пережитого и выстраданного, а потом снова приходит утро, прогремев солнечным светом надежды и ослепляя занимающимся заревом. Никогда бы не подумал, что ночь может превратиться в предвестник гибели, жесточайший урок неизбежной судьбы. Страх стенал внутри, толкался как ребенок в утробе, цеплялся взглядом за встречающиеся на пути темнеющие углы и переулки. Он занимал собой бывшее когда-то свободным от суеверий пространство, поглощал полностью мысленный поток. Все кружилось вокруг него. Все стало им. Нет, это не страшно — быть убитым. Огнестрельное било наверняка, как яд, просачивалось сквозь мышцы, дробило скрытые плотью кости, умерщвляло клетки, но стремительно, как свет разрезает ночную мглу. Оно было понятным, разложенным по составляющим. Пальцы, пропитанные порохом, уверенно держат в руках пистолет, как ту же ложку для супа или прописную ручку. Первый выстрел, как первая ночь близости: руки не знают, как обнять разгоряченное под тобой тело, не знают, как касаться изнеженной кожи. Это пропасть, в которую бросаешься с головой, летишь вниз, бьющий ветер в лицо становится жарким, захватывает, и вот уже слух ласкают ее первые стоны. Никаких осечек. Неровные и рваные движения принимают новую выверенную форму, ту самую, когда уже самостоятельно управляешь процессом. Просто и ясно. Пуля, затвор, курок, выстрел. Ни под одно описание не подходило то, что поджидало за стенами в эту морозную ночь. Ни один человек не смог бы объяснить его форму, разложить по составляющим, описать сущность и характер — полная, кромешная неизвестность. Саске боялся будущего. Боялся быть застигнутым врасплох. Боялся умереть, так и не поняв до конца, с чем столкнулся. Боялся, что байки, которыми пугают маленьких детей по ночам, — это самая настоящая правда. *** Несмотря на природную хитрость и лукавство, Суйгецу поверил на слово и без промедления выплатил авансом за неделю, даже не стал спрашивать, когда Саске попросил у него еще и в долг. Сумма была немаленькая, но аппетиты Суйгецу позволяли жить припеваючи, даже расставшись с выданной в долг наличкой. В кабинете с сомнительным названием «касса» обычно обитал бухгалтер со своим ассистентом, но Суйгецу их быстро выпроводил. В ярких, полных живости, глазах кричало любопытство. — Дела сердечные? — Чужая личная жизнь не компенсация отсутствию своей. Белый пухлый конверт с деньгами приятно тяжелел в ладони. Оставалось надеяться, что удача не покинет до тех пор, пока он не вышлет этот конверт семье. — Пффф… — Суйгецу закатил глаза. — Когда это я страдал от ее отсутствия? Все быстротечно. Одна феерическая ночь лучше сотен однотипных. В кабинете царил бардак. Изумрудные стены едва выглядывали из-за высоких, забитых бумажным хламом, шкафов. Ноги Суйгецу покоились на столе. На протертой деревянной поверхности отпечаталось жирное пятно электрического света подвешенной к потолку люстры. — Оно и понятно — тебе не знакомо сострадание, а это и есть жест доброй воли с их стороны. Девушки очень добрые по натуре. — Да пошел ты! — фыркнул Суйгецу. — Они задерживаются на утренний кофе? — издевательски спросил Саске. Суйгецу, скрестив руки на груди, насупился. Видимо, пытался припомнить, было ли подобное. — Интересуются, позвонишь ли ты им после? — продолжил Саске, самодовольно усмехнувшись. — Да не стой над душой, а! — взбеленился Суйгецу. — Вали-ка уже работать! Трудно застигнуть врасплох такого, как Суйгецу, но у него никогда не клеилось с женщинами. — А камеры в туалетах, — неожиданно спросил Саске, — как часто ты проверяешь их? По закону запрещено вести наблюдение за туалетами, но в стенах клуба Ксенон «закон» был понятием зыбким. Только у Суйгецу был доступ к этим камерам, но он давно забыл про них, так как инциденты свелись к нулю, а наблюдать чужой процесс отведения нужды — малоприятное занятие. — Я сейчас передумаю и лишу тебя зарплаты, — шикнул Суйгецу, уставший от бьющих по предательской слабости намеков. А еще это надменная Учиховская рожа так и просила припечатать кулаком, чтобы стереть ухмылку. — Остынь, — спокойно ответил Саске. — Ты хорошо следишь за распространением в клубе и вне его стен, но насколько ты уверен в своих людях? Суйгецу мигом переменился в лице. Бизнес был всегда на первом месте, он-то и поддерживал нестабильные любовные похождения горе-самца, да и вообще был единственным поприщем, где Суйгецу не было равных. — Серьезные заявления требует достоверных доказательств. — Не припомню, чтобы я что-то заявлял. Советую просмотреть записи с камер наблюдения. — Самоуверенность — признак недалекости, — Суйгецу прищурился. У него были белые, как иней, волосы с оборванными концами. Дань высокой моде. — Мое дело предупредить, но тебе решать, воспользоваться советом или нет, — ответил Саске. — Хм, жест доброй воли? — Баш на баш, — Саске поднял руку и повертел белым конвертом. Разговор был окончен. Саске вернулся в служебку. Мониторы горели тихим безжизненным светом. Сай, обняв открытую пачку чипсов, как плюшевого медведя, хрустел закуской и наблюдал за посетителями. В углу был оставлен мольберт так, чтобы не привлекать чужое внимание, точнее внимание одного конкретного человека. Сай даже скучал по старому напарнику: тот расторопностью и деловитостью не отличался, как Саске, но был легко подвержен влиянию окружающих. Смена прошла на удивление спокойно. Большинство уже разъехалось к тому времени, когда удалось все же выйти на улицу с повисшим на плечах, как на лиане, Суйгецу. Судя по всему, он был крайне разочарован, что смутные намеки в адрес нерадивого персонала в конечном счете подтвердились. Провинившегося сотрудника сразу выгнали взашей, и теперь в лице всех остальных Саске приобрёл статус любимчика начальства. Улица вскоре опустела, на парковке гудел мотор машины. Конан по доброте душевной согласилась подвезти порядком набравшегося Суйгецу. Она наверняка была бы не против подвезти и оставшегося Саске, но просить было не в его стиле, тем более коллегу-девушку. На гладком экране медленно полз значок геолокации такси. Приложение подсчитывало время до прибытия машины — 7 минут. Экран потух, Саске положил сотовый обратно в карман и закурил. Сигаретный дым поднимался вверх. Погода была безветренная, словно жизнь с потемневшим и беззвездным небом замерла в ожидании утра. Пар клубился из приоткрытого рта, растворяясь облаком над головой. На обледенелом асфальте не оставалось следов от ботинок. Если бы сейчас смерть решила настигнуть из-за спины, выстрелить неожиданным натиском и поглотить во тьме, то этот момент был бы самым идеальным. Никаких следов. Только морозный воздух, в котором безвозвратно рассеивается никотиновый дым. Воспоминания затирались унылой повседневностью, а чувства лишались той силы, что настойчиво билась еще несколько часов назад в крови. Они тонули в ленивой до движений усталости. Если бы сейчас смерть все-таки пришла, то было бы все равно. Почти. Пухлый конверт обжигал долгом. Такими словами, как Мораль, Ответственность, Долг и Право уместно бросаться в полных розовых соплей мелодрамах или на подмостках политической арены, а здесь они были умирающим остатком жизни, тлели на углях выстраданной боли, затвердевали и становились фактически ничем. Громкое слово Любовь было бы уместнее? Давно потерянный смысл пережитых дней стирал и это слово. Скорее привычка. Зовущая к решительным действиям кровь. Саске достал из кармана телефон. 3 минуты ожидания. Выкурены две сигареты. В пачке, как в пустой вазе с одним единственным цветком, криво лежала последняя. До чего суеверным он стал! Последняя ночь — последняя сигарета. Пальцы быстро смяли белую пачку с невыкуренной внутри никотиновой палочкой и выбросили в сторону мусорного ведра. Не время предаваться предрассудкам. Дом, в котором находился клуб, смотрел в ответ двумя десятками затененных окон, а амбразура входа в Ксенон напоминала большой рот, словно дом застыл, произнося букву «О». Молчаливыми сторожами перед лестницей стояли две массивные белые колонны. Саске облокотился о круглый бок одной из них. Ожидание превращает минуты в часы, а часы в вечность. Особенно ночью. Особенно, когда с опаской осматриваешься по сторонам в предчувствии надвигающейся развязки. Внезапно прогремел выстрел. Пуля попала по касательной, оцарапала лицо выше скулы, прочертив ровную красную полосу. Саске пригнулся, опустился на колено и тут же выхватил пистолет из-за спины, всматриваясь в чернеющую даль. — Вылезай из-за своего угла! — прокричал нападавший. Голос раздавался со стороны парковки. Несколько минут назад, запихнув кое-как Суйгецу на заднее сидение машины, там стоял Саске и вызывал такси, пока где-то, затаившись, терпеливо ждал своего часа нападавший. Зачем упускать возможность пристрелить раньше? Абсолютный обзор. Легкая мишень. Но и сейчас Саске оказался не в более выигрышном положении. Свет подвешенного над входом в клуб фонаря разливался ровным полукругом и облизывал края парковки, остальное поглощала непроглядная темнота. Поданный для расправы в круге из желтого света, как на блюдце, и отделенный от неминуемой гибели только тонкой преградой в виде колонны. Обойди нападавший с левой стороны — ранения не избежать, обойди с правой — Саске труп. — А ты выходи на свет! — Саске облокотился спиной о покатый бок. — Хочешь отомстить? В чем смысл, если я даже тебя не вижу. Думаешь, один такой, кто хочет поквитаться со мной? Становись в очередь, уебок! Блеф, но сыгранный великолепно. Очередная пуля просвистела на пару сантиметров выше головы и застряла в каменной преграде. Инстинктивно Саске дернулся влево. Сердце пропустило удар. Боялся напороться на чудовище, а вместо этого угодил в перестрелку с неизвестными, которыми двигало банальное чувство мести. А он еще думал, что давно разобрался со своим прошлым. — Ты брось свою пукалку, и тогда я выйду, — довольно отвечала темнота. Свет фар, сначала тусклый, но по мере приближения становясь ярче и увереннее, показался на дороге. Это было такси. Загрохотали выстрелы. Пули отскакивали от скользкого бока машины рикошетом, пуская искры, несколько ввинтилось в дверь. Седовласый водитель, застигнутый врасплох, испугавшись до чертиков, вовремя дал по газам. Авто, набрав скорость, завернуло за угол и скрылось. Уловив момент, Саске спрыгнул с крыльца и, пригнувшись к земле, побежал к границе света, за которым чернела дыра — зазор между домами. Свист пуль над головой. Казалось, что вот-вот и одна из них угодит в цель. В кровь ударил адреналин, Саске ускорился и, подскользнувшись на повороте, чуть не свалился наземь. Тело обдало потом. Ноги неуверенно ступали по льду, но ему удалось покинуть освещенное желтым светом пространство, слиться воедино с ночью и ударить ответным огнем. Пару выстрелов в безликую пустоту. Маневр, чтобы создать передышку, пока нападавшие, а он не сомневался, что их было несколько, судя по количеству выстрелов в машину и точечным вспышкам огня в темноте, решатся подобраться ближе. Они будут вынуждены выйти на свет. Шаг за шагом Саске отступал назад с выставленным перед собой дулом. Кожа под плотным слоем одежды словно горела. Как минимум, есть два способа разобраться с противником. Первый — укрыться за углом и, спровоцировав, перебить под одному. Второй — рискнуть и выйти с голыми руками. Всегда есть шанс, что по безоружному стрелять не станут. Ночь делает нас иными. Совершенно иными, нежели днем. Она пробуждает инстинкты. Сделав медленный вдох, Саске позволил громкому зову крови затихнуть и глухо резонировать где-то глубоко внутри. Небо над головой сузилось, а затем погасло. Он свернул налево в арку дома. Тем временем, блуждающие на границе теней преследователи не рискнули идти вперед и пошли в обход. Ускользающие звуки чужого присутствия поглощало увеличивающееся с каждым шагом расстояние. Дома. Серые и темно-зеленые. Ярким пятном загорелось окно на третьем этаже, а потом еще два окна изнутри залились теплым домашним светом. Кто-то уже проснулся. Собирались на работу. У клуба тоже стояли жилые дома — немые свидетели случившегося. Но там никто не включил свет у себя в комнате, все делали вид, что звуки прогремевших выстрелов никого не касались. Ближайший дом, как залитый жидким сплавом металла муравейник, стоял неподвижно, окаменел. Да Саске и не рассчитывал на помощь. Вызов ментов чреват последствиями, как для нападавших, так и для него. Никто не будет разбираться, кто зачинщик. Всем все равно. Казалось, этому узкому проулку нет конца. Морозный воздух щипал легкие. В конце высилась стена — тупик. Саске осмотрелся. В нескольких метрах над землей свисала пожарная лестница. Железная крышка предательски громыхнула, когда он водрузил ее обратно на мусорный бак. Без промедления он забрался на своеобразную поддержку, оттолкнулся от стены и на лету ухватился за железную тетиву лестницы одной рукой. Пальцы резко заскользили вниз, но вторая рука успела дотянулась до ступеньки. Остальное зависело от натренированных за годы мышц. Как только Саске ступил на решетчатую площадку лестницы, из угла вынырнули силуэты преследователей. Лунный свет едва просачивался в разрез плотно прилегающих друг к другу домов. С высоты птичьего полета группа собравшихся была похожа на светлячков, затерявшихся в лабиринте. Они освещали себе путь фонариками с телефонов. Незнакомые лица, на них напряженное выражение, как у саперов на минном поле. Дойдя до тупика, они развернулись и снова скрылись за углом. Прижавшись к стене, Саске остался незамеченным. Ботинки скользили по обледенелым решеткам, ладони на доли секунды прилипали к железным перилам. Саске медленно поднялся выше и натянул капюшон. Он не боялся быть пойманным, страх — вещь эфемерная, мы впускаем его в свою жизнь сами, и сами же способны с ним бороться. Через запыленное окно на втором этаже трудно было разглядеть, что находилось внутри. На третьем окно было разбито, ветер украдкой проскальзывал через проем, тонко и тихо гудел в обездвиженном пространстве, вылетая где-то с другой стороны здания. Саске перелез через оконную раму, осколки на бетонном полу тут же затрещали под ботинками. Голые стены. Черный мусорный пакет прилип к полу и подрагивал от сквозняка. Это было заброшенное здание, их было много в этом районе. Ничего примечательного, даже цвет стен был выкрашен в повседневно-серый. Лучше переждать, когда солнце взойдет, и улицы заполнятся шумом. Навряд ли его будут продолжать искать до утра. Он бросил рюкзак на пол, уселся на него сверху и закрыл глаза, а потом снова открыл. Никакой разницы. Кромешная чернота, но когда оборачиваешься лицом к окну, она уже перестает быть идеальной. Стеклянные осколки под окном, как небольшие лужицы после дождя, отражали белесый свет с улицы. Усталость легла на плечи, напряжение медленно растворялось, как и концентрация, убаюканная беззвучием опустошенных комнат. Безопасность. Когда в последний раз он чувствовал ее? Когда в последний раз спал, обращенный в себя, отрешенный от мира и звуков вовне? Все, чем была наполнена жизнь — это сиюминутные победы, но вместе с утром, несокрушимые и верткие, приходят очередные проблемы, новые счета, и пройденное превращается в пыль. Целый лесозавод, должно быть, работал только на производство бумаги для бесконечных счетов. Система устроена так, чтобы ты никогда не забывал о своих долгах: напоминания о предстоящей оплате любезно присылают сообщениями на электронную почту, заполняют письмами почтовый ящик в подъезде, они стучат в двери и звонят, обращаясь к клиенту, как к какому-то божеству, приторно-сладко и заискивающе, но в то же мгновение мешают с грязью в яме должников. Клеймят. Саске давно не мог вспомнить, когда в последний раз думал о чем-то кроме материальной составляющей. «Долг — это разменная монета» — вспомнились слова Хинаты. Ее черные, как смола волосы. Мягкий и неумолимый блеск глаз. Ведь она даже не понимала, о чем говорит! Чувства стоят дороже. Многим дороже. Они не бесценны, несмотря на то, что человечество с появлением масс-медиа и клишированных фильмов про любовь возвели их в особый статус. У всего есть цена, и если расплатиться, чувства притупляются. Хината могла бы попросить его о чем угодно, будь то дорогая побрякушка или поездка на Бали. Выполнил бы, не сказав ни слова. Обесценив произошедшее своей прямотой и всепрощением, она привязала к себе больше, чем могла бы представить даже в самых своих смелых мыслях. Бесхитростно, но ловко. Теперь же он должен ей вдвойне. Непроницаемая темнота. Саске открыл глаза и неотрывно глядел в нее. Мгновение назад ощущалась пустота, облаком повисшая в комнате. Сейчас он чувствовал давление. Зыбкое и настигающее, словно оно разлилось по комнате, заполняя ее до краев. Ветер заунывно свистел, целлофановый пакет продолжал шелестеть на полу. Безразличные звуки наполняли свинцовую тишину, становясь предостерегающими и колкими. Время неумолимо двигалось, било судейским молотком, приближая к чему-то зловещему. Сердечный ритм стал отчетливым, как живой секундомер. Безраздельно властвующая темнота неотрывно смотрела в ответ. В ее чертогах сопротивление невозможно. Саске вскочил на ноги и метнулся к единственному светлому пятну на полотне мрака, встал у оконной рамы, стараясь по возможности не ступать на осколки. Их треск — непростительная небрежность, когда как тишина стала единственным голосом надвигающейся опасности. Слева показалось движение, лунный свет воровато заглядывал через окно и облизывал края комнаты, но его было достаточно, чтобы заметить, как тень проскользнула мимо и утонула в глубине черного угла напротив. Как на ринге, в одном углу стоял Саске, взвинченный, с тревожным блеском в глазах, а в другом — абсолютное ничто из плоти и крови. Дышащая смертью неизвестность.