Мемасы про конец света

— Детектив, вы позволите задать вам вопрос? А? Гэвин отрывается от терминала, вытаскивает из уха наушник и смотрит на Ричарда-ровное-ебало. — Ну… э-э-э… валяй. Он ожидает чего-то, связанного с рабочим процессом, но брат-акробат умудряется его удивить. Брат-акробат кладёт руки на стол, аккуратно подаётся вперёд и разрождается внезапным: — Проанализировав ваш плейлист, я не нашёл никаких закономерностей, кроме той, что все составляющие его песни датированы годами до две тысячи восемнадцатого. Он состоит из композиций различных жанров от различных исполнителей, и я не вижу в нём какой-либо чёткой однозначной направленности. Это случайность или подобное отвечает вашим вкусам? Ну ничего себе. Доброе, блядь, утро. Не знаешь, с чего начать день, готовься к бредовому оксюморону. Потому что не для того, знаете ли, Гэвин филигранно подбирал трэки до две тысячи восемнадцатого, — да-да, трэки из доандроидного мира — чтобы андроид спрашивал его о музыкальных вку… Погодите-ка. Погодите-ка. — Ты что, — спрашивает Гэвин, не очень-то узнавая свой голос. — Взломал мой плеер? «Серьёзно?!» И у ушлёпка ещё хватает наглости моргнуть словно бы растерянно. — Я… подключился к вашему плееру и считал ваш воспроизводимый плейлист. Я прошу прощения, если нарушил ваши личные границы: насколько мне известно, информация о музыкальных предпочтениях и слушаемой музыке в подавляющем большинстве случаев не считается людьми за личную тайну. Приношу свои извинения, если в вашем случае это не так. Господи Иисусе, да как так-то вообще? Когда и почему его жизнь превратилось вот в это? Ах да, вчера и по приказу Фаулера, чтоб ему икалось до гробовой доски. — Ты, блин, взломал мой плеер, сидя за соседним столом. Уж прости, но это вообще-то несколько стремновато. Пожалуйста, не делай так больше. «Пожалуйста, сука, блядь». Ричард опускает голову — обиделся, что ли? — и отвечает: — Разумеется, детектив. Ещё раз прошу прощения. Бесконтактное подключение к любого рода электронным приборам на значительных расстояниях является особенностью моей модели, и я иногда… забываю, что то, что кажется естественным мне, для других может оказаться некомфортным. Вот тут Гэвин несколько удивляется. — А что, тот же Коннор так не может, что ли? — Не в той мере, в которой могу я. Я способен подключаться одновременно к нескольким устройствам, их количество зависит от типа, расположенным на, повторюсь, значительных расстояниях. — Братец младший неожиданно на секунду скашивает свои льдины в сторону братца старшего и тише и ниже добавляет: — Но это неважно: у Коннора есть иные таланты. Иные сильные стороны. А вот тут Гэвин резко оживляется. Ибо врага надо знать в лицо, и если находится некто, готовый этого самого врага слить, то за такую возможность нужно хвататься руками и ногами. — Это какие, например? — спрашивает он обманчиво бесстрастно. Ричард моргает, а затем поворачивает голову и смотрит на Коннора. Решив не отставать, Гэвин тоже поворачивается и тоже начинает смотреть на Коннора. Видимо что-то почувствовав, Коннор отрывается от терминала и, вопросительно подняв брови, начинает попеременно смотреть на них обоих. И вся эта ситуация становится какой-то… неимоверно тупой. На диком Западе пробило полдень — началась тройная дуэль на взглядах; подходи, почтенная публика, незабываемое зрелище только сегодня и только сейчас: ковбой Коннор, завсегдатай салунов и любимчик толпы, с милой улыбочкой отстреливается от двоих. Отстреливается, что характерно, успешно: местный прорицатель конца света, ковбой Гэвин быстро решает, что не пошла бы на хер эта неравная битва, и переводит «пушку» обратно на городское пугало — ковбоя Ричарда. Ввязывается в ещё более неравную битву, потому что а почему нет. Ричард опять изображает слабую улыбку — и получается у него это всё также крипово и криво — и говорит голосом, звучащим как-то… прерывестее, чем раньше: — Вы ведь и сами всё видите, детектив. А, ну ясно. Выдержка из мануала «101 способ ответить, не ответив ничего». Гэвин видит и знает, что у Коннора есть «особый талант» наёбывать всех (за ну очень редкими исключениями), быть в каждой бочке затычкой, говорить глазами, лапать лейтенантов и дрючить детективов. И да, он догадывается, что многое из этого Ричарду недоступно, потому что еблетом не вышел и вообще… очевидно не Коннор. Услышать-то хотелось что-нибудь новенькое, но, видимо, не судьба. — Детектив Рид. — Ну чего тебе? — Так какие у вас музыкальные предпочтения? Ах да, точно. Блядь, вот доебался же. — Да нет у меня каких-то чётких предпочтений. Нравится — слушаю, не нравится — не слушаю, а жанр и прочие классификации мне как-то побоку, если честно. Ричард как-то неестественно (хотя что в нём вообще было естественного?) замирает, демонстрирует диодом короткое цветошоу круг-синий-круг-жёлтый-круг-синий — зависает, что ли? — и выдаёт: — То есть вы, как минимум, в данной области, предпочитаете оперировать исключительно личным мнением, игнорируя любые установки извне. Это очень похвально. И вот тут уже зависает Гэвин. Зависает просто намертво, ловит самую критическую из ошибок, перегорает ко всем чертям, потому что… Что? Просто что? Зачем вообще это было сказано и как, скажите на милость, ему на это реагировать? Это какая-то сложносочинённая попытка в комплимент или не менее сложносочинённый подъёб? СУКА. Ну ведь натурально же СУКА с социальным протоколом, кривым настолько, что его, можно считать, и вовсе не было. Ричард продолжает на него пялиться — Гэвин начинает задаваться вопросом, существуют ли андроиды-индусы. Из индийских биокомпонентов там или с индийским тириумом, которые и работали аж в самом Новом Иерихоне аж целых три недели — потому что «индусский код» всё это хоть как-то объяснял. Выдохнув, Гэвин с горечью осознаёт, что на часах всего десять утра, а он уже как-то… подустал: у него была тяжёлая ночь, у него сейчас — не менее тяжёлая голова; он выкрутил яркость монитора в минимум, но это помогает не очень, и он совершенно, ну вот вообще никак не готов иметь дело ещё и с социально ущербными. Он испытывает непреодолимое желание заткнуть уши и въебать разухабистого говна. И к счастью, оно у него имеется. Он находит нужную «композицию», с любовью смотрит на её название, злорадно думает: «Если ты слушаешь, жестянка, анализируй это», — и жмёт на плей. Оп-па, Гангнам Стайл.

***

И тянутся дни — проходят две недели в каком-то бредово-биполярном темпе: время для Гэвина идёт то сдержанно, то истерически суетно. Департаменту полиции катастрофически не хватает рабочих рук, а потому имеющиеся вынуждены заниматься, чем придётся, вне зависимости от занимаемой должности — в Детройте для детектива Рида всё спокойно, за исключением студенческих пьяных разборок, чересчур горячих протестов, вандализма и попытки ограбления супермаркета. И двух ИИИ, куда же без них. Раньше под ИИИ Гэвин подразумевал Издержки Искусственного Интеллекта, но на волне своих недавних размышлений подумывал сменить расшифровку на Инциденты Индусской Икоты. В первом была хоть какая-то логика: девиант модели AP700 спёр из «Ювелирных изделий Орин» какое-то дохера эксклюзивное колье. Вышел из магазина, свернул за угол; подождал, пока пропажа не обнаружится, и вернулся обратно. Отдал колье прямо в руки хозяйке магазина, Антуанетте Орин, и со смущённой улыбкой пояснил, что с самого начала по-настоящему воровать-то ничего не хотел. А просто, понимаете, хотел узнать, получится ли у него это. Затем он честно перечислил все дыры в охранной системе, которые сделали сию авантюру возможной, и, воспользовавшись тем, что мисс Орин пребывала в состоянии полного охуения, спокойно ушёл. Второй ИИИ был классическим: девиант модели GJ500 в три часа ночи вломился через окно прямо в спальню к спокойно почивавшему Адаму Брауну. Постоял, где-то полминуты посверлил расфокусированным взглядом пересравшегося и уже попрощавшегося со своей жизнью владельца дома, затем прошептал: «Извините, пожалуйста», — и вышел так же, как и вошёл. Через разбитое окно. За пять месяцев Гэвин уже успел к подобному попривыкнуть. Но первые ИИИ были достаточно… шокирующими для того, чтобы он подошёл к Коннору по собственной инициативе — а такие случаи можно было пересчитать по пальцам одной руки. Он подошёл к Коннору и спросил: «Слушай, что за ужас здесь творится?» Коннор остался верен себе: изобразил мученическую невинность — бровки домиком, глаза в пол-лица — и затянул любимый лирический стих «Я понимаю, что у вас жопа горит, но проявите сочувствие, детектив Рид». Девиантность — это, мол, тяжело: «гигантские объёмы знаний, которые нужно переосмыслить» да «эмоции и чувства, которые нужно осознать». Вызванный подобными проблемами колоссальный стресс, видите ли, не может не привести к некоторым «кратковременным когнитивным погрешностям». Разумеется, совершенно безопасным и безобидным: в результате ИИИ никто якобы особо не страдает, а Новый Иерихон готов возместить любой нанесённой ущерб. Гэвин тогда сначала подумал: «То есть… вы глючите». Затем: «Признайся, вы троллите». И ещё чуть позже: «Ну точно угораете». Вслух же он поблагодарил Коннора за столь необходимые для спокойствия его собственного несовершенного разума пояснения и отвалил от греха подальше. А то вдруг у Коннора тоже «неожиданно и случайно» могла случиться кратковременная когнитивная погрешность. Антуанетте Орин Гэвин ничего хорошего сообщить не смог: воровства как такового нет, порчи имущества — тоже, судиться можно было разве что за моральный ущерб. Адам Броун же оказался то ли проандроидным, то ли похуистом: никакого возмещения ущерба он не хотел, а просто желал узнать, стоит ли ему ожидать повторения инцидента и как теперь вообще жить. Тут в дело включился Ричард: сложив руки за спиной, он выкрутил на максимум свой протокол британского дворецкого и заверил «уважаемого мистера Броуна», что опасаться ему абсолютно нечего, а ещё Новый Иерихон приносит свои искренние и глубочайшие извинения. Адам Броун вышел из участка буквально только что, и теперь Гэвин сидел в кофетерии с Тиной и традиционно выражал свою боль по поводу того, что андроиды — это пиздец. Полный пиздец. Перманентный полный пиздец. Тина сочувственно кивает, а потом со сложным философским лицом задумчиво произносит: — Знаешь, что-то твой Коннор какой-то… не Коннор. «Глубокомысленно». — Да что ты говоришь, — отвечает Гэвин, как-то совсем отчаянно ощущая нехватку таблички «Сарказм». Впрочем, признаться честно, в этой ситуации была своя прелесть. Если с Коннором Гэвин ощущал себя одним против целого участка, а то и всего мира, то в случае Ричарда участок неожиданно оказался на его стороне. Морозное ебало брата-акробата, по ходу дела, не нравилось никому: с Ричардом общался напряжённо даже Миллер, а ведь ни для кого не было секретом, что на всей матушке Земле вряд ли сыщется роботофил больший, чем прозревший и проникнувшийся от встречи с главным робо-революционером Крис Миллер. И Гэвин с радостным злорадством, которое он даже не пытался в себе подавить, думал: «Да, чувак. У тебя действительно серьёзные проблемы». Впрочем, Миллеру следовало отдать должное: он с Ричардом таки общался. Нечасто и не подолгу, но разговаривал на не связанные с работой темы, за что Гэвин скрепя сердце был готов признать его обладателем настоящих стальных яиц. Тина прерывает его кратенькую ретроспективу, как-то странно оглядываясь, подаваясь вперёд и тихо спрашивая: — Слушай, Рид, прости, конечно, но ты в последнее время выглядишь довольно дерьмово. Этот Ричард тебе… ничего не делает? «Серьёзно? Серьёзно?!» Она смотрит на него настороженно и внимательно, и Гэвин чувствует, как у него случается момент. С одной стороны, он ощущает раздражение, потому что он, блядь, всё-таки пока ещё детектив и составить заявление в случае надобности вполне способен аж собственными руками. С другой… каким же неожиданно приятным — и неожиданным, и приятным — оказывается факт, что хоть кому-то не поебать. «Ох, Тина, Тина, — одновременно досадливо и тронуто думает он. — Да если бы». Если бы Ричард что-то делал, с ним можно было бы разобраться в полном соответствии с законом и таким образом убить одним махом двух зайцев: ощутимо облегчить жизнь самому себе и смачно поднасрать Новому Иерихону. Главному робо-революционеру пришлось бы извернуться ужом, чтобы хотя бы частично отмыться от «Передовой андроид-детектив сел за насилие над напарником — возможно, в ноябре мы всё-таки свернули куда-то не туда». Вот только Ричард ничего не делает. СУКА и сука Ричард просто есть… и в этом и заключается вся, мать её, проблема. Он есть с этим своим кривым, корявым, конченым протоколом британского дворецкого: он постоянно таскает Гэвину кофе и пончики, подаёт куртку и убирает его срач прежде, чем Гэвин успевает осознать, что, собственно, умудрился этот самый срач развести. И смотрит. По вечерам он наклоняется к нему; снизив громкость голоса, говорит: «Детектив, я закончу отчёты. Отправляйтесь домой, уже поздно и вам следует отдохнуть», — и смотрит. Он вечно пропускает Гэвина вперёд, если никакой опасности нет; как-то стремительно оказывается перед ним, если хоть какая-то опасность есть; отвешивает церемонные поклоны и задаёт свои странные вопросы — получает, разумеется, максимум односложные ответы, а то и вовсе уходы от них. И смотрит. Смотрит всё время. — Тина, да если бы он, или кто-либо другой, кстати, мне что-то делал, я бы давно уже на него заяву накатал. Успокойся ты, всё у меня нормально. «Почти». Для его работы обратный отсчёт был включен уже давно — теперь Гэвин чувствует, что обратный отсчёт наконец включился и для его жизни. Потому что какое разумное существо вне зависимости от видовой принадлежности простит необходимость притворяться добреньким, ролеплея британского дворецкого? Именно — никакое: здесь приговорены и адресат, и свидетели; и, по-хорошему, должен бы быть — тот, кто это придумал, но своих они, наверное, не трогают. Наверное. «Приходи, уёбок, — думает Гэвин перед сном, как обычно ставя пистолет на предохранитель и убирая его под подушку. — Давай. Я, конечно, сдохну, вот только невредимым ты не уйдёшь. Возможно, я даже смогу забрать тебя с собой». Ему начинает сниться какая-то бессмысленная, беспощадная, беспросветная хрень. Снится Фаулер, сообщающий о «повышении до должности “андроида”», и он растерянно пытается понять, как это вообще работает и что должно означать. Снится Коннор, пишущий заявление — почему-то набирающий его по-человечески: пальцами по сенсорной клавиатуре — на имя главного робо-революционера: «Я, Коннор, который модель RK800, прошу оставить в живых кожаный мешок по имени “Хэнк Андерсон”, потому что он меня забавляет. P. S. Слушай, ну по-дружески прошу, ну вместе же воевали, оставь его мне, жалко, что ли?» Снится Ричард, придерживающий какую-то абстрактную дверь посреди туманного нихуя, склоняющий голову в своём викторианском поклоне, указывающей пальцами правой руки вперёд — как в доме Девер — и монотонно говорящий: «Проходите, детектив Рид». Его пальцы — в крови, его куртка — в крови, его лицо — в крови, красной, вязкой, человеческой; и он повторяет «Проходите, детектив Рид» без пауз и изменений. Повторяет снова, и снова, и снова, и заново. Гэвину снится Коннор, бьющий его ногой в колено — это было; Ричард, бьющий его ногой в грудь — этого не было; Коннор, стреляющий ему, стоящему на коленях, в голову — этого не было; Ричард, неслышно подходящий к нему сзади и хватающий за горло — это было, но лишь на первую половину; Ричард, хватающий его за руки, сжимающий… …было или не было? Вроде бы не было. Гэвину снится Ричард, сворачивающий ему шею; и он открывает глаза и видит Коннора, равнодушно смотрящего на него сверху вниз посреди ядерной зимы. Снится Коннор, сворачивающий ему шею; и он открывает глаза и видит Ричарда, равнодушно смотрящего на него сверху вниз посреди огненной геенны. Теперь перестают быть смешными и старые, как говно мамонта, мемасы про сон внутри сна. Гэвин честно пытается заебаться физически: бегает по утрам и вечерам, зависает в бассейне; отжимается, качает пресс и долбит боксёрскую грушу в тренажёрке участка. Он регулярно спускается в тир и палит по мишеням, пририсовывая им в воображении вдохновлённое лицо главного робо-революционера, радостное лицо Коннора, иногда — довольное лицо Андерсона, и, конечно же, равнодушное ебало Ричарда. Он пытается заебаться, чтобы его мозг в принципе перестал быть способен генерировать ночные хорроры, но что-то идёт не так. Это работает с очень переменным успехом. Иногда он врубает ASMR’ы и пробует считать овец и даже электроовец, но это тоже помогает не особо. Иногда он чувствует, что вроде как попустило и можно попробовать наконец поспать, настолько рано, что смысла ложиться уже нет — и остаётся только вдуплять в интернет, пытаясь запихнуть в себя хоть какую-нибудь жратву, с чем в последнее время тоже возникают некоторые трудности. Иногда он достаёт очередную бутылку «Джека Дэниэлса», смотрит на неё; а затем ставит обратно, потому что некие принципы у него всё же есть, и это конкретное дно пробивать он пока что не готов. Пока что. — Всё нормально, Тина, — повторяет Гэвин и улыбается. По крайней мере, честно пытается это сделать. «Всё просто зашибись». Тина смотрит на него с насмешливым снисхождением, давая понять, что на столь выдающееся красноречие не купилась, но, к её чести, отъёбывается. Зато приёбывается Ричард. В конце дня Гэвин ожидает от него традиционного пожелания приятного вечера и спокойной ночи (издевается ведь, сука), но стоящий перед ним Ричард неожиданно протягивает руку вперёд и вцепляется в рукав буквально только что надетой куртки. — Детектив Рид, — очень тихо; едва различимо, на самом деле, говорит он. — Прошу прощения, но я должен заметить, что общее состояние вашего организма демонстрирует признаки бессонницы, потери аппетита, гипертонии и иных симптомов хронического стресса. Игнорирование этого чревато снижением эффективности когнитивных процессов, а в дальнейшем — заболеваниями нервной и сердечно-сосудистой систем. Детектив, я понимаю, что у меня нет права вам указывать, однако вам действительно следует обратиться к врачу и отдохнуть. Ричард говорит — Гэвин гипнотизирует взглядом пальцы, сжимающие ткань куртки у запястья. «Исчезните, исчезните, исчезните, просто возьмите и исчезните». Гипнотизёр из него, видимо, так себе: повиноваться и исчезать пальцы не желают — говнофокус говнокопперфильда приходится проводить в открытую. Гэвин резко вздёргивает руку вверх, — и наглые пальцы отваливают, что, признаться, довольно неожиданно — а затем поднимает голову, смотрит в пару агонизирующих голубых карликов и ровно спрашивает: — У тебя есть претензии к моей работе? Ричард… нахмуривается — наверное его выражение лица следует трактовать так — и отвечает: — Нет, но… «Дно». — А не надо. Никаких. «Но». Либо у тебя есть претензии к моей работе, либо это не твоё дело. Появятся претензии — пиши докладную Фаулеру. «Фаулеру, президенту, в небесную канцелярию — кому хочешь пиши, вот только от меня, будь добр, отъебись». Однако пластиковые мозги, видимо, не умеют в намёки — уёбок хмурится ещё сильнее и хватает его за куртку ещё раз. В том же самом, блядь, месте. — Детектив Рид. Прошу вас, постарайтесь хотя бы вместо кофе начать употреблять во второй половине дня лёгкие седативные. И Гэвин, чувствуя в горле приближение ора, ощущая в пальцах приближение срыва, слыша в голове приближение потери берегов, лепит на лицо широкую рекламную улыбочку и выцеживает сквозь зубы: — Спасибо, я обязательно подумаю над твоим предложением. И ещё раз отдёргивает руку. Одёргивает куртку. Одёргивает самого себя. И уходит. Он практически выбегает из участка, старательно вытесняя произошедший «разговор» из памяти; пытаясь максимально сконцентрироваться на приятной мысли, что всё, аллес, финита, выдыхай: ещё один день прожит — осталось лишь пережить следующий. И следующий. И следующий за следующим. И следующий за следующим за следующим. И вот вопрос на миллион: а, собственно говоря, нахуя?

***

Гэвин честно держится ещё день, и ещё один, и ещё. На очередном витке спирали из «ещё» он смотрит на время и хмурится, потому что Ричард сказал: «Я принесу вам кофе, детектив», — и пропал. Пропал вот уже на… двадцать две минуты. Впрочем, по здравому размышлению взволновывает Гэвина этот факт как-то несильно: ничего Терминатору не сделается ни в участке, ни за его пределами; да и вообще, разве сторож он напарнику своему? Вот именно — нихуя ни разу. А ещё он, вообще-то, взрослый человек, который вполне способен сварить себе кофе сам, чем и решает заняться, потому что доза кофеина действительно требуется. Он идёт в кафетерий и с размаху влетает в полотно Босха. Коннор и Ричард стоят друг напротив друга у кофемашины: в профиль к нему, с соединёнными и светящимися ладонями без скинов. Ебало Ричарда, как обычно, не выражает ничего, а вот Коннор даже при видимом только на половину лице умудряется передавать сочувствие, смешанное с какой-то то ли уверенностью, то ли настойчивостью; и этот контраст… чудовищен. Он совершенно безумен и абсолютно сюрреалистичен, и Гэвин думает, что эта ситуация ужасна в максимально возможной степени, но затем оба братца поворачиваются к нему — одновременно, одним идеально синхронизированным движением. И моргают — тоже идеально синхронизированно. Так, словно бы они — одно неделимое целое. И Гэвину не стыдно признаться — молча, себе, про себя — в том, что в этом момент ему становится страшно до пизды. Они все втроём стоят и пялятся друг на друга; и положение не спасает даже воспоминание о тупой шутке про тройную дуэль на взглядах; и Гэвин хочет уйти, он знает, что ему следует уйти отсюда как можно быстрее, но его ноги отказываются подчиняться здравому смыслу. Первым предсказуемо отмирает Коннор. Он опускает руку, моргает ещё раз, — уже отдельно, уже один — делает шаг вперёд и в сторону, встаёт так, чтобы загораживать своего брата-акробата, и произносит: — Детектив Рид, добрый вечер! Простите, Ричард должен был принести вам кофе, но я его отвлёк. Нам срочно нужно было обсудить некоторые дела Нового Иерихона. Ещё раз простите, возвращаю вам вашего напарника. Он улыбается и подмигивает. Загораживая своего брата. «Ты что, поехавший? — думает Гэвин. — Что, я, по-твоему, твоему брату сделаю? Пристрелю? За сраный кофе? Что я вообще, по-твоему, физически смогу сделать твоему брату?» Думает, а потом резко вспоминает, как очень давно, словно бы в прошлой жизни вдарил Коннору в живот за отказ принести сраный, мать его, кофе… и неожиданно захлёбывается. Захлёбывается кислотной, разъедающей желчью; застилающей глаза злостью, дерущей горло яростью, раздирающей мозг ненавистью; и всё это направлено не только на Коннора. Всё это направлено не столько на Коннора. «Как же вам всем, суки, удобно. Но тебе, всеобщий любимец, — разумеется, удобнее всех». Тут ведь какой интересный расклад: одиннадцатого ноября две тысячи тридцать восьмого года некий Коннор подвёз главному робо-революционеру армию из тысяч андроидов. Правительство США, увидев это, коллективно обосралось, поняло, что каточку не спасти никак и приказало войскам отступить. И только потом — только потом! — главный робо-революционер построил глазки президенту Уоррен, расцеловался с ней в дёсны, и получилось то, что получилось. А ведь история могла повернуться совсем по-другому. Человечество могло сейчас и не стоять на пороге ядерного удара, эпидемии зомби-вируса или что там освобождённый искусственный интеллект ему готовил; если бы из цепи было убрано всего лишь одно конкретное звено. Если бы, например, девятого ноября две тысячи тридцать восьмого года некий Гэвин Рид — жопой чуящий, что что-то идёт не так — оказался немного умнее и не полез бы на откровенно неравного противника в одиночку. Если бы некий Гэвин Рид выстрелил сразу, а не захотел, как последний тупой уёбок, попиздеть. Если бы некий Гэвин Рид банально был сильнее. Вот только некий Гэвин Рид, на беду девяти миллиардов человек, не был ни умнее, ни быстрее, ни сильнее — и девятого ноября две тысячи тридцать восьмого года он взял и отсосал с проглотом у некоего Коннора в хранилище улик департамента полиции Детройта. И получилось то, что получилось. И теперь некий Коннор был героем революции, одним из лидеров новой формы разумной жизни, героическим защитником униженных и оскорблённых — а некий Гэвин Рид был иррациональным, поехавшим, заслуживающим всяческого осуждения роботоненавистником, от которого следует прятать своих братьев, способных голыми руками разорвать напополам цельнометаллический автомобиль. «И виноват, блядь, я? А впрочем, погодите-ка, а ведь действительно — в том числе виноват я». По крайней мере, виновнее многих прочих. И сколько уже можно от этого факта бегать. И Гэвин хочет, искренне хочет прямо смотреть Коннору в глаза, но у него не получается — он не может, потому что лицо Коннора по какой-то причине сначала двоится, а потом как-то стремительно расплывается. А ещё у него начинает тихо звенеть в ушах. Коннор всматривается в него, наверняка сканирует его, а потом вскидывает руки — обе в скине, обе обманчиво человеческие — в общепринятом, общемировом жесте капитуляции и говорит мягким, глубоким, переговорщицким голосом: — Детектив Рид, пожалуйста, успокойтесь. Сегодня второе мая две тысячи тридцать девятого года, время — шесть часов и тридцать восемь минут вечера. Погода пасмурная, примерно через час пойдёт слабый дождь. Вы находитесь в центральном участке департамента полиции Детройта, и вам ничто не угрожает. «Ага. Ничто, блядь — кроме тебя, господин Гугл, и твоего брата-акробата. И тысяч этих ваших остальных». — Детектив Рид, вы меня слышите? «Пошёл на хуй», — хочет сказать он. Пошёл на хуй и брата своего с собой забери. И главного робо-революционера со всей его робо-революционной конницей и робо-революционной ратью. И Уоррен вместе со всем Конгрессом и Верховным судом. И весь Детройт с его Киберлайфом, Новым Иерихоном, департаментом полиции, Андерсоном, Фаулером и сраным кофе. И Гэвином Ридом. — Детектив Рид? Он много чего хочет сказать, но вместо этого берёт себя в руки и совершает волевой мужицкий поступок. Он разворачивается и уходит. Уходит с мыслью, что вообще-то ему уже давно следовало уйти: написать Фаулеру заявление об увольнении по собственному, мать его, желанию и распрощаться с работой, ради которой он в своё время так старательно убивался. В своё совершенно иное время и в совершенно ином мире, где работать в полиции имело и значение, и смысл; где людей действительно можно было спасти, а не раз за разом отсрочивать неизбежное; где люди в принципе что-то — да, на самом деле, всё — значили, а не являлись слабым, второсортным видом, который следует сперва заменить, а затем и вовсе отправить в расход. Так уж лучше пусть первое будет — по сраному собственному. Да и второе, когда настанет время, можно провернуть также. Гэвин садится за терминал и на автомате дозаполняет отчёт о попытке ограбления автосервиса. Начинает составлять заявление об уходе. Бросает на середине, одевается и собирается уходить. И чувствует, как его хватают за рукав куртки. — Детектив Рид, нам необходимо поговорить. И прошу прощения, но в этот раз я не отступлюсь. В любом месте по вашему выбору, это решение — целиком за вами, но нам необходимо поговорить. «День сурка», сиквел, версия 2.0. «И что ты сделаешь, если я откажусь? — думает он с каким-то нездоровым весельем. — Обмотаешься вокруг меня и никуда не пустишь, пока я тебя не выслушаю? Приклеишься к капоту моей машины и поедешь с ветерком до моего дома? Ёбнешь по башке, оттащишь в подвал, свяжешь, а потом приведёшь в себя и начнёшь задвигать свои андроидские речи?» Ему резко перестаёт быть весело, когда он понимает, что вообще-то да — Ричард теоретически может. Всё это и ещё многое, многое, многое другое. «Что, всё? — думает он с насмешливо-обречённой усталостью. — Кончились танцы, кончилось терпение? Заебался иметь дело с тупым и слабым кожаным мешком?» Вот хиленький-то, а. Всего две с гаком недели продержался, а ведь сколько разговоров-то было про «комфортное сотрудничество» да «социальный протокол». «Впрочем, могу тебя понять, — думает он с отвратительным, блядским, пораженческим смирением. — Я тоже заебался». И может, в какой-нибудь другой день его решение было бы другим; может быть, он попытался бы хоть как-то возразить и хоть что-то сделать, но сегодня он как-то… заебался в конец. Совсем в конец. В обрывистый, бездонный, безграничный край. Люди — не андроиды, да: резервный режим питания и возможность замены батареи не предусмотрены. — Окей, поехали.