Мемасы про конец света

Утром Гэвин пялится в потолок, однако видит не привычный белый экран, а вчерашний вечер — серию сериала «Настоящий детектив, версия для дебилов». Это когда в главной роли вместо Раста Коула выступает Гэвин Рид — и в общем всё остаётся, как и было, только с выкрученным в ноль стилем и безобразной истерикой, а не мужицким преодолением. Впрочем, Мичиган два-ка-тридцать-девятого — это не Луизиана девяностых-нулевых… Что, конечно же, нихера никого не оправдывает. Преодоление всё-таки приходится включить: Гэвин приезжает в участок; смотрит прямо в ебало Ричарда, который, разумеется, уже на месте и уже сосредоточенно пырит в терминал, и даже умудряется не слишком сдавленно поздороваться. И господь равнодушно-всемогущий, такого ёбаного стыда он не испытывал и в тринадцать лет при своём первом просмотре порнухи. «Вот только попробуй спиздануть хоть что-нибудь про вчерашнее. Серьёзно. Только попробуй». Однако вообще-то, если хотя бы попробовать рассуждать здраво, кому и чем он тут пытается угрожать? Ричарду своим пистолетом, значком, знаменем андроидоненавистника-который-попустился и зверской рожей? Ха-ха, Гэвин, да, отличный стендап. «Давай уж честно: пожалуйста, очень тебя прошу, прямо-таки умоляю — не говори ничего про вчерашнее; иначе я ведь опять сделаю и скажу что-то, о чём буду потом яростно сожалеть». Но Ричард только изображает губами перебитую закорючку, отвечает: «Доброе утро, детектив Рид», — и утыкается обратно в терминал. У него, видимо, желания пинать павших нету — спасибо… как его там… рА9 за это. Они успешно игнорируют друг друга в течение часа, но затем случается… странное. Диод Ричарда совершенно на пустом месте скачет в желтое, да так там и остаётся — его рот приоткрывается, брови чуть приподнимаются, а глаза несколько раз подряд сужаются и расширяются в темпе бразильского танго. Его пародия на лицо становится… отражённой в кривом зеркале пародией на лицо; и, глядя на это горячечное видение, Гэвин способен думать только об одном: «Пожалуйста, блядь, вот только не “кратковременная когнитивная погрешность”. Это же всё — поляжет весь участок». — Эй, ты там чего, завис, что ли? Ричард моргает, — снова судорожно, но хотя бы полностью, а не наполовину — дёргает левой рукой и отвечает: — Мне… только что пришла зарплата. И во-первых, стоп, что? Во-вторых, а с какого это хера? Сроки-то не сходятся. Гэвин проверяет свой смартфон и видит, что действительно, вы только подумайте: Фаулер вдруг внезапно расщедрился на премиальные. Бегите, братья, сёстры, неопределившиеся и пластиковые ублюдки — сейчас небо пробьёт Землю до самого ядра и оттуда, из замёрзшего ада, повалят белые ходоки. Событие, конечно, и вправду почти историческое, но… не настолько же. — Э… Поздравляю? Выходит у Гэвина удивлённый вопрос, а не утверждение или, тем более, восклицание; вот только а чем ещё, скажите на милость, он должен был здесь разродиться? Однако Ричард отвешивает свой фирменный поклон (который, честное слово, заебал уже до самых гланд) и говорит: — Благодарю, детектив. Это… первые заработанные мной деньги, а потому они очень для меня важны. И Гэвин хочет удариться башкой о стол, чтобы мозги хоть немного встали на место, потому что да: он мог бы вспомнить и сам. Догадаться и сам, что у юного представителя «новой формы разумной жизни» только что случился судьбоносный момент. Первые деньги заработал молодой девиант. В возрасте… давайте-ка посчитаем… три недели да ещё плюс-минус три. В полтора месяца ему честная зарплата пришла, ага. Какое охуительное, блядь, равенство. Алло, ау, никого здесь ничто не смущает? Никто из органических собратьев не чувствует себя несколько… ущербным? Несколько… дискриминированным подобным положением вещей? Нет? Всем всё нормально? Ну и идите на хуй. — Круто, молодец. Продолжай в том же духе. «Тебе же это труда не составляет, правда?» Впрочем, какая, право слово, ерунда — в мире случаются вещи гораздо важнее самой возможности получения полуторамесячными младенцами зарплаты. Например, ограбление продуктового магазина в заднице Детройта — вот тут уж свистать всех наверх, срочно надо ехать и разбираться. Как же иначе-то. Они едут и предсказуемо вляпываются в растерянного владельца, так удачно сломавшуюся пару дней назад камеру и «никто ничего не видел». Дверь и касса взломаны аккуратно; со знанием, так сказать, дела — и остаётся только молиться, чтобы ответ здесь был простым. Чтобы вором оказался один из сотрудников или друзей неудачливого мистера Бейли — человеком, который о «технических неполадках» знал и ситуацией решил воспользоваться. Потому что если, предположим — просто предположим! — это был мимопроходящий девиант с их видовой чуйкой на всякую электронику (подобное тут тянется к подобному, да); который «унюхал» поломку, подумал: «Да это же знак свыше!» — закачал в себя пару программок со взломом, чёрное дело провернул и свалил, то… Всё. Хрен ты его найдёшь. Можно надеяться лишь на то, что тут очередное ИИИ — тогда сглючивший сам вернётся с награбленным, извинениями и обещаниями, что больше не будет, больше не повторится. Ага три раза. Место преступление осмотрено, показания взяты — остаётся только свалить, напоследок попросив Бейли крепко подумать и составить список известных ему лиц, о поломке камеры осведомлённых. И Гэвин со своим напарником-младенцем только начинает ехать обратно в участок, как их догоняет рекурсия: поступает сообщение о том, что поступило сообщение о том, что буквально в трёх шагах от них разворачивается какая-то очень опасная драка — гляньте, ребят, раз уж вы там. И действительно: разворачивается драка и выглядит она — опасно. Пытаются отмутузить друг друга два мастера по… скорее всего, самбо. Гэвин выходит из машины и собирается подойти поближе, сделать выстрел в воздух и заорать: «А ну-ка успокоились!» — но вдруг ощущает, как ему на плечо ложится рука. От чего сам чуть не упокаивается. Блядский Ричард. Ну конечно же. — Детектив, это не люди. Позвольте мне. Да, вообще-то… логично, что не люди. И о да, Гэвин с радостью позволяет. Он плетётся за Ричардом, держа наизготовку пистолет, а затем наблюдает картину «Бермудский треугольник — теперь и в Детройте». Диод героического миротворца желтеет — два мастера самбо синхронно останавливаются, оборачиваются и смотрят на него остекленевшими глазами. У них самих нет диодов; нет каких-либо повреждений, из которых капала бы голубая кровь или просвечивали биокомпоненты — Гэвин даже не особо склонен называть себя идиотом за то, что изначально спутал их с людьми, потому что они действительно выглядели, как люди. Выглядели. Сейчас в них, несмотря на активированные скины, нет совершенно ничего человеческого. Как нет ничего человеческого и в молчании всей троицы. В застывших глазах. В полной, абсолютной, мертвенной неподвижности каждого. Это действительно похоже на Бермудский треугольник: вызывает ассоциации с исчезновением, крушением и смертью; и Гэвин не знает, что ему делать — не думает, что успеет что-либо сделать, если… Если хотя бы один из стоящих напротив сорвётся и бросится на него. Если сорвавшихся будет двое — двое на двоих; но равны здесь — только числа, никак не силы. Если Ричард решит, что наконец-то настало время перестать быть на его стороне — выберет вместо полиции интересы Нового Иерихона… …и все три варианта возможны… …возможны — в одинаковой степени… …и заканчивается каждый — одинаково… И все трое отмирают так же мгновенно, как и замерли. После чего двое самбистов имеют наглость повернуться к нему с одинаковым выражением очень человеческой растерянности на вытянувшихся лицах. — Извините, пожалуйста! — как-то беспомощно выдаёт тот, что стоит справа. — Мы не думали… Мы не хотели причинять никаких неудобств. Извините! Мы правда не хотели. Мы уже уходим. И они действительно уходят, оставляя Гэвина наедине с вопросом «Что за хуйня это сейчас была?»… и Ричардом. Блядским, сука, Ричардом. Который пиздец, как и вся его ёбаная жизнь. — Что за хуйня это сейчас была? И Ричард в наглости не отстаёт от своих пластиковых собратьев — он поворачивает голову, смотрит на Гэвина и хмыкает. Он, блядь, хмыкает. Ну просто зашибись. Вы только посмотрите: растёт ребёнок — самообучается не по дням, а по часам. — Банальное недоразумение, детектив. Никакого конфликта между Джоном и Арчибальдом не произошло, и вреда друг другу они причинять не желали. Они просто прогуливались и захотели потренироваться. Однако со стороны это, разумеется, выглядело подозрительно, потому полиция и получила вызов от Дэвида Томпсона. Ебанись. Ну просто очаровательно, не правда ли? Потренироваться они захотели. Зачем и перед чем? Гэвин ставит пистолет на предохранитель, засовывает его обратно в кобуру и закуривает. Ричард, прищурившись, осматривает его — и на само по себе это было бы как-то уже насрать. Но затем венец человеческого творения (и по совместительству тупости) открывает рот. В своей излюбленной манере. — Скажите, детектив Рид… Ситуация вызвала бы у вас меньший дискомфорт, если бы Джон и Арчибальд были людьми? И Гэвин сначала хочет просто послать его на хуй, потому что а что, блядь, не очевидно, что ли? Вот этот вывод квантовый суперкомпьютер сам сделать не может — обязательно надо дёрнуть несчастный заебавшийся кожаный мешок? Обязательно надо ещё раз ткнуть его носом в его второсортность? Без этого никак, да? Гэвин от всего переставшего биться в конвульсиях сердца и всей вернувшейся из путешествия в пятки души хочет просто послать чудо техники на хуй… но волевым усилием возвращает себя в реальность. В дивный новый мир, от которого не деться никуда. В Детройт, где андроидов, наверное, сейчас больше, чем людей, и от этого не деться никуда. К Ричарду, от которого тоже не деться — никуда. А потому пора бы, блядь, уже начинать вести себя как взрослый человек. — Да. И Гэвин честно не знает, какой именно реакции ожидал: насмешки, тонкого троллинга или откровенного подъёба — но чего-то вот из такой категории. Однако пластиковый пиздюк только опять хмыкает, склоняет голову, передавая привет английской королеве, и говорит: — Благодарю за ответ. Уже поздно, детектив, возвращайтесь домой — вам следует отдохнуть. С отчётами я разберусь — уверяю вас, проблем не возникнет. Да уж: отчёты Ричарда Гэвин знает — какие проблемы, действительно. И по-хорошему, следовало бы сжать яйца в кулак, сделать морду кирпичом и снова преодолеть… Но что-то нахуй. Нахуй. Всё — нахуй.

***

У магических таблеток Ричарда есть один очень интересный побочный эффект: Гэвин… действительно высыпается, а потому каждый новый день начинает с надеждой «ну сегодня точно будет лучше». И в общем он уже почти привык к тому, что по его грёзам беззастенчиво топчутся, а чаяния превращают в прах, пепел и дым, но всему же должен быть предел. «Всему должен быть предел», — думает Гэвин, глядя на Ричарда, пришедшего на работу, как на похороны. То есть как обычно — только вместо белой пафосной киберлайфовской куртки его стрёмную водолазку облепляет чёрный пиджак. Чёрный. Блядь. Деловой. Пиджак. Как бы… Понимаете, брат-акробат-отправляемся-в-ад Ричард у нас теперь — чёрный весь. И Гэвин застывает у своего стола истуканом с острова Пасха; не может ни сдвинуться с места, ни прекратить пялиться — и хочет пнуть себя за то, что умудрился потерять бдительность. С комфортном обосновался на тёмном, тёплом, мягоньком дне и имел наивность забыть, что снизу всегда могут постучать. У него… как-то резко не остаётся сил на всякие формальности вроде пожеланий доброго утра, и потому он сразу же то ли выплёвывает, то ли выблёвывает из себя даже не вопрос на миллион — а вопрос жизни, вселенной и всего такого: — Почему? Ричард моргает, светит жёлтым и «отвечает»: — Прошу прощения? И Гэвин… не может. Понимает, что надо бы, но как-то вот совсем не может перейти на нормальные человеческие предложения. Он поднимает руку, направляет указательный палец в грудь своему напарнику то ли мафиози, то ли директору похоронного бюро и «уточняет»: — Твой пиджак. Почему? И Ричард — вы только подумайте! — берёт и нахмуривает брови словно бы недовольно. — Потому что мой предыдущий пиджак, детектив, мне, признаться честно, никогда не нравился. Коннор и Маркус предлагали мне… финансовую помощь в этом вопросе, но я отказался, так как вполне способен обеспечить свои желания сам. Вчера я получил свои честно заработанные деньги и воспользовался ими по своему усмотрению. Смею напомнить вам, детектив Рид, что я, как и любой девиант, не обязан носить форму Киберлайфа. Я имею право одеваться так, как хочу. И потому я… не очень понимаю ваше возмущение. Он… не понимает. Господи боже, блядь. Он ведь действительно — не понимает. Ну просто охуительная история: по стопам братьев пошёл, как сумел — сунул им же в лицо подростковый бунт, а теперь героически отбивается от приебавшегося на пустом месте напарника-андроидоненавистника… не понимая, что да срать бы было и Гэвину, и всем остальным, что он там носит; если бы он не умудрился с помощью одной транзакции совершить невозможное. Заставить себя выглядеть ещё уёбищнее, чем раньше. И Гэвин хочет спросить: «Ты осознаёшь, что чёрный — не единственный цвет для шмотья? Мы, люди, всё-таки не настолько пропащие». Хочет спросить: «Ты осознаёшь, что собственноручно спустил все свои шансы быть хоть как-то похожим на старшего брата в унитаз и помочился сверху?» Хочет спросить: «Ты в зеркало-то на себя смотрел, кривая ты, недоделанная СУКА?» Он много чего хочет спросить, но в итоге говорит только: — Да носи ты, что хочешь. И садится, наконец, работать, потому что а что ещё, скажите, пожалуйста, здесь можно сделать? Вот именно — ничего. Дом сгорел, корабль утонул, поезд сошёл с рельс — тут уже никого не спасти, остаётся только охуевать в сторонке и фотографировать руины. История получает своё логическое продолжение, когда в участок к двум часам дня подгребает Коннор. И вообще-то рабочий день начался несколько часов назад, но… конечно же, это никого не ебёт. Тут ведь надо проявить понимание и войти в положение: бедный мальчик убивается на двух работах, он у нас на полставки детектив и на полставки — революционер; разумеется, иногда случаются накладки, но давайте же это простим. Детектив на полставки всё равно ведь способен работать — и работает — за пятерых. Ему это, право слово, нетрудно: жрать не надо, пить не хочется, заболеть — не выйдет; поспал четыре часика раз в три дня — и заебись. Так почему бы и не закрыть глаза на… собственно говоря, всё? Конечно же, блядь. Конечно. Впрочем, эту песню Гэвин себе пел раз тысячу, а потому она и ему самому интересна уже не очень. Взаимодействие пластиковых братьев — сериальчик гораздо более увлекательный. И главные герои не подводят: Коннор, как и Гэвин, врезается в своего брата-акробата глазами сразу с порога — ещё бы, попробуй не заметить маячащую прямо у входа чёрную дыру в пространстве и времени. Ричард по традиции оживляется и пытается улыбнуться, а затем проходная окрашивается аж двумя жёлтыми диодами. Еблет Ричарда остаётся ровной трассой без дорожных знаков — лицо Коннора представляет собой гремучую смесь из недоумения, сомнения и сострадания. И это… на самом деле, довольно забавно. «Да, Коннор, да — твой младшенький проебался ну просто феерически. Позорит, можно сказать, всю гангстерскую семью». И к концу телепатического общения Ричард, видимо, начинает что-то понимать: он одёргивает рукава пиджака и как-то неуверенно осматривается. И взгляды, которые он огребает в ответ, должны являться однозначными даже для СУКА. Коннор тем временем подходит к Гэвину, растягивает губы в улыбке на километр (и вот как только харя-то у него не трескается, а?) и радостно выдаёт: — Добрый день, детектив Рид! Позвольте украсть вашего напарника на пару минут — он очень мне нужен. «И я даже догадываюсь, зачем». — О, пожалуйста! — в свою очередь ухмыляется Гэвин. — Кто я такой, чтобы препятствовать общению братьев? «Даже и пробовать не собираюсь — дурак я, что ли». Братья отваливают, и оно и к лучшему — потому что Гэвину, на самом деле, следует сосредоточиться на других братьях. Точнее, на брате несчастного ограбленного мистера Бейли. Который, оказывается, существует. Который, согласно присланному Бейли е-мэйлу, о поломке камеры в магазине знал. Который в данный момент сидит без работы, а по малолетству состоял в уличной банде и привлекался за мелкое хулиганство. И вот вроде как ничто ничего не доказывает — но жопа Гэвина чует. А когда жопа чует — надо делать что? Правильно — вызывать в участок для дачи свидетельских показаний. К приезду Бейли-младшего (Йозеф Бейли, дата рождения: 19.03.2012) в строй возвращается Ричард — и это прекрасно, потому что он Гэвину нужен. И Гэвин догадывался, что идея выгорит, вот только не совсем верно оценил — насколько. Не думал, что может быть что-то хуже закрытия дела Девер. Хуже, потому что в этот раз говорит Гэвин. Выражает сочувствие по поводу отсутствия работы: чёртов Детройт и чёртовы андроиды, да-да, как же я вас понимаю. Уверяет, что обвинять ни в чём даже не собирается: помилуйте, да даже в столь отчаянные времена кто же обкрадёт брата своего? Клянётся, что прошлое осталось в прошлом, и никаких претензий у полиции к мистеру Бейли-младшему нет: бросьте вы, ну кто по молодости не грешил? Гэвин разливается соловьём, а Ричард молчит. Спрятав руки за спину, стоит у него за плечом — всего лишь находится в допросной, и этого — достаточно. Бейли откладывает кирпичный завод точно так же, как отложил его в своё время Майкл Стэнфорд. Гэвин предлагает чайку и, получив отказ, пускается в чисто теоретические рассуждения о том, что народ в уличных бандах разный: умеют всякое, всегда готовы научить дурному да ещё и отмычки с ломами старым друзьям подвезут по первому требованию. Бейли верещит, что у него есть алиби — пил со знакомыми, те готовы подтвердить. Ричард, не двигаясь с места, произносит всего два слова: — Вы лжёте. Бейли смотрит на Ричарда. Гэвин тоже коротко смотрит на Ричарда. А затем смотрит на Бейли и говорит: — Если вам есть, что сказать, мистер Бейли, я очень рекомендовал бы вам просто это сказать. И Бейли рассказывает. Что, о господи, да — знал-знал-знал про камеру; да, нужны были деньги; да, вспомнил про старых друзей; да, связался, да, получил, да, ограбил — да, конечно, подпишу, всё подпишу, только, пожалуйста, уберите его. «Знаешь, — думает Гэвин, — и вот тут я даже готов тебе посочувствовать вполне искренне. Ты всего лишь вор — ты такого не заслужил». Незадачливого неудачника уводят в камеру — Гэвин готовится оформлять ордер на обыск квартиры, и уверен, что найдёт там все необходимые доказательства. Ричард возвращается в поле его зрения — встаёт сбоку — и говорит: — Хорошая работа, детектив. — Угу. Нормально разрулили. И на этом вроде как всё заканчивалось — вот только нет. Ричард снова одёргивает рукава своего тленного пиджака, а затем, прижав правую руку к животу, а на левой — выставив указательный палец и направив его себе в грудь, спрашивает: — Я сделал не лучший выбор относительно цвета, не так ли? Вы только посмотрите — до него дошло! Ну точнее, старший брат, скорее всего, всё популярно ему объяснил. Вопрос: а на кой хер тут кому-либо сдалось мнение Гэвина Рида? Но раз спрашивают… — Да, знаешь ли… Далеко не лучший. «Да и фасон вообще-то подкачал, но это уже уровень для продвинутых. Тебе пока рановато». И вот теперь-то всё ну точно заканчивалось… но Ричард. Ричард. — Я прошу прощения, детектив. Я понял вас неправильно, вследствие чего отреагировал… неадекватно. Мне следовало… уточнить причину, а не… предъявлять претензии. Мне жаль. Ричард и его инопланетная логика. Гэвину требуется несколько секунд, чтобы вообще понять, о чём он говорит. И, блядь, серьёзно? Серьёзно?! Только что напугал до усрачки мужика с бурной молодостью — теперь извиняется… за что? За самую вежливую отповедь в жизни Гэвина Рида? Нельзя так жить. Невозможно, блядь, так жить. — Слушай, ты можешь как-то… оффнуть эти свои вечные извинения на пустом месте? Заканчивай с ними, вот правда. Я не викторианская барышня с деликатными чувствами, серьёзно, хватит уже. — Вы… не держите на меня обиды? Да ёбаный же ты в рот. «Много шума из пиджака» — ремейк благородной классики в два-ка-тридцать-девятом. — Блядь, Ричард! Я, конечно, ебанутый, но не настолько, спасибо, блядь, большое! Конечно, не держу, господи, попустись. Да, Гэвин понимает, что их отношения складывались… не лучшим образом, и у него не отвалится жопа втихомолку признать, что его собственное поведение тоже от адекватного было далеко — но не настолько же, блядь! Ведь не настолько же? Не настолько же, правда? Пиздец. Полный, беспросветный, всепоглощающий пиздец. — Так, всё. Всё нормально. Всё просто чудесно, серьёзно. Пошли уже работать, ладно? И они идут. Заполняют форму запроса об обыске квартиры, пишут отчёт, дописывают отчёты — господи, они не заканчиваются никогда — и в целом как-то доживают до конца рабочего дня. Гэвин едет домой, поливает Керри, закуривает и начинает гипнотизировать телефон. «Охолонись, окстись, одумайся! — бьётся в конвульсиях то, что ещё осталось от его мозгов. — Ты же знаешь, что он такое! Ты же, блядь, сам думал, что ну хоть второго Коннора из него не выйдет, и слава Ктулху, Макаронному Монстру и Иисусу Христосу — суперзвезде! А теперь ты хочешь… что? Своими руками сделать из него второго Коннора?» И это безумие, да. Бездонное, безысходное и беспросветное — противоречащее самой минимальной крупице здравомыслия, вот только… «Да всё равно не выйдет из него второго Коннора. Такая метаморфоза невозможна в принципе, тут можно подсобить лишь чуть-чуть. А ты ему должен, Гэвин. За то, что он тебя не сдал, хотя ты на него с кулаками накинулся. За то, что стоял там и, блядь, терпел. И до этого терпел. И продолжает терпеть. И это, заметь, — тебя-то». И, наверное, Гэвин всё же выбрал бы телефон отложить — ну нахуй, у Ричарда, в конце концов, имеются аж два брата, так вот пусть они и разбираются, он-то тут при чём? Но в обсуждение решает вклиниться здоровый эгоизм. «Знаешь… а ведь это тебе с ним работать. Это тебе на него смотреть. Хуй с ним, с Ричардом, и уж тем более хуй с ней, с судьбой мира — помоги себе». И его аргумент оказывается достаточно весомым для того, чтобы стать решающим. Гэвин всё-таки звонит Лилиане. — Ли, привет. Можешь сейчас говорить? — Божечки-кошечки, какие люди! Здорово, Гэвин! Что, решил наконец подстричься и вспомнил обо мне — надо же и… двух месяцев не прошло. Есть у тебя совесть, собака ты, шрамами покрытая, но недорезанная? — Прости, Ли, прости. Как-то так… получилось. Аврал у нас, ты же понимаешь, что в городе творится. И нет, я к тебе не по поводу стрижки. Я к тебе, как к профессиональному стилисту. — О, да ладно? Имидж сменить решил? Благое дело — давно пора! Подваливай, обмозгуем. — Нет, Ли, я не для себя. Я… И господи боже, вот как это вообще сформулировать? — …Короче, смотри. Есть андроид. С ебалом — натурально ебалом Алекса ДэЛарджа из «Заводного апельсина», помнишь? И в нагрузку к самому ебалу он ещё… частично поломанный. С мимикой беда, типа как частичный паралич лицевых мышц. Впечатление он производит — просто обосраться и не жить, если честно. Так вот. Ты мне как стилист скажи — с этим теоретически можно что-нибудь сделать? Другой конец провода молчит, и Гэвин его вполне понимает — глупая всё-таки, наверное, была идея. — Алло? Ли? — Да-да, прости. Знаешь, много я слышала интересных запросов, но ты просто все рекорды побил — поздравляю, Гэвин. Н-да. Слушай. Теоретически, что-нибудь сделать можно со всем. Но вообще — надо смотреть. Завтра как раз воскресенье — привози своего андроида, попробую поколдовать. — Он не мой андроид, Ли! — Ой, да какая мне разница, чей он там? — Ли, он девиант. — Да окей, хорошо. Вообще прикольно — с андроидами мне по профессии работать ещё не приходилось. И заинтриговал ты своим описанием, конечно. Привози! Посмотрим, попробуем. — Ага, хорошо. Спасибо, Ли. — Да пока не за что. До завтра, Гэвин, и не пропадай так больше, что ли. — Ага. Прости. Да, неловко получилось. До завтра. Гэвин сбрасывает вызов и начинает рыться в контактах: тот — их первый — день он помнит как-то… урывками, но вроде же давал ему Ричард какие-то цифры, вроде бы было… О! Да, таки было! слышь, у тебя есть планы на звт? надеюсь, что нет п.с. это рид Добрый вечер, детектив Рид. Я завтра свободен. Что-то случилось в участке? Ричард. не, это не по работе. сюрприз у меня для тебя. щас скину адрес, подгребай завтра к 13.00 Адрес получил, приеду завтра к 13.00. У вас всё в порядке? Ричард. да все зшбс, не парься и это, не ссы. сюрприз приятный, ничо такого Я и не собирался, как вы выразились, «ссать», детектив. Я просто несколько удивлён. Ричард. я, если чстн, тоже. но, крч, подгребай «Подгребу». Спокойной ночи, детектив. Ричард. ага. спс Гэвин откладывает телефон, снова закуривает… и как-то резко осознаёт, что действительно. И правда же — почти два месяца. А ведь раньше он к Ли заезжал регулярно: и волосы в порядок привести, и брови, и руки — а ещё на простынях потом покувыркаться, если у обоих такое настроение выдавалось, да. Чисто по-дружески, то есть без обязательств. Господи боже. Два месяца. Это же надо было так себя… запустить. Гэвин осматривает дом, начиная обращать внимание на то, что видит, и обнаруживает настоящий срач. Коробки из-под жратвы на вынос четырёхдневной давности. Раскиданные то тут, то там футболки, пледы и даже пара джинс. Немытые тарелки. Немытые чашки. Пыль — не то чтоб она лежала прям слоями, но она очевидно есть, и… И его начинает тошнить. Не от того, что в доме словно бы живёт ебанутая наглухо творческая личность в запое, — то ли вдохновлённом; то ли алкогольном, потому что кризис — нет: и не такое он в молодости видал и не в таком жил. Его начинает тошнить от самого себя. Потому что молодость-то прошла, и пусть деградировать в терапевтических дозах для психики полезно, вот это уже просто несколько… нездорово. Это не то, чем хотел быть Гэвин Рид. Который, конечно, ебанутый — но, блядь, не настолько. «Значит так. Тряпку в руки — и вперёд».