Попался

7

      Запахи окружали меня. Сдоба, пыль, от которой хотелось чихать, опавшие листья, пахнущие сыростью и тёплой прелью — тянуло передёрнуть плечами и в тоже время вдыхать, вдыхать и вдыхать, полностью заполняя лёгкие, накачивая их воздухом, заставляя рецепторы работать. Но, к сожалению, запахов я не чувствовал. Я чувствовал их мутные остатки в виде моих воспоминаний о них. Нос был заложен, но я явственно ощущал, что булочка пахнет булочкой — вкусно, сладко, мучительно, так, что слюна выделялась даже от мысли о ней. Листья пахли горько — мой мозг думал, что они пахнут именно горько, совсем не так, как пахнут уже старые, слежавшиеся листья с приторным запахом.       Задумавшись об этой проблеме «мнимой боли», которую человек ощущает даже тогда, когда у него ничего не болит — в моём случае это были запахи, — я чуть не прошёл свой дом. Из-за болезни я стал туп и толстокож, ничего не понимал и не замечал. То, что я смог самостоятельно сходить в магазин, было большим прогрессом. Уже около четырёх дней я находился на больничном, лежал дома, бездумно глядя в потолок и ничего не делая.       Обычно когда я болел, во мне просыпалась неукротимая жажда деятельности, хотелось работать, читать, писать, чистить и наконец-то купить себе нормальную кровать, но именно в этот раз всё было по-другому. Мозг жаждал действий, а тело ломило от температуры, которая ко всему прочему здо́рово мне докучала. Хотелось плакать и бухать что-нибудь крепкое, чтобы успокоить дерущее горло. Но я придерживался своего второго правила, которое гласило: «Если надо, делай сам, ведь лучше тебя никто не знает…» Поэтому я сам лечился, сам ходил за продуктами, сам приносил себе чай с мёдом в постель и прочее. Я не потакал своему безумному желанию набухаться. Я держал себя в узде и лечился сам. Только больничный пришлось выписать у фельдшера в Управлении, чтобы не таскаться больным и злым в государственную поликлинику. Да, многие скажут, что самолечение это опасно, и всё остальное, что я слышал уже тысячу раз, но я отвечу, что это мой выбор и идите-ка вы все в задницу. Грубо? Да, это очень грубо, пару раз на меня обижались за это, хотя это было очень глупо. Как итог, во время болезни я был всегда один, и ко мне никто не ходил, разве что Каштанчик заглядывал пару раз, чтобы убедиться, что я не склеил ласты где-нибудь на кухне. Я не чувствовал одиночества или жалости к самому себе. Мне было хорошо одному, но в тоже время мне было плохо от того, что голова трещала, глаза горели, как раскалённое масло на сковородке. Мне казалось, что если кто-то сейчас попадётся на пути, то я обязательно как следует втащу ему, чтоб неповадно было лезть к больному человеку. Профилактика болезни, так сказать.       Вернувшись в реальность, я достал ключ и вовсю вылупился на дверь подъезда. Всё бы ничего, да и дверь нормальная, с неприличными надписями посередине, с подпалённым домофоном и кучей шлака возле. Но. Но возле неё стоял никто иной как Перс Хакер — сукин сын, который меня спалил. Что да как, я решил узнать прямо из первоисточника, то есть у самого ученика. Я был зол и, как было сказано раньше, жаждал выпустить энергию посредством кулака в чьё-нибудь лицо. Перс подходил как нельзя лучше. В этот момент я поймал себя на мысли, что всегда он. Вот везде, где я, всегда есть он. Это либо роковая случайность, либо хорошо продуманная стратегия. Он либо охотник, либо жертва, которая сейчас получит по лицу.       Дилемма решалась недолго — я, покрепче прихватив пакет с покупками, двинулся к парню, держа в другой руке ключи в этаком боевом положении, кончиком вверх. Ну всё, возможно, сейчас я перейду все моральные правила и конституционные законы, пизданув его наглую морду об асфальт, которым была выложена дорожка и ступеньки.       — Драсте, — похабно сказал Хакер, меня аж передёрнуло, так сильно раздражало это коверканье. — Меня прислали к вам от класса, чтобы узнать, как ваше самочувствие.       Возможно, он заранее предугадал, что я вооружён и опасен, поэтому выложил всё и сразу. Я подумал, что он сто процентов врёт, но вслух ничего не сказал, тем более в руках у него был пакет с фруктами, а там я выхватил своим цепким взглядом гранат — я их просто обожал. «Дело было вечером, делать было нечего». Так уж и быть, я решил выслушать его и попытаться не расквасить ему челюсть. На улице было холодно и я, зябко поёжившись, буркнул:       — Здравствуй. Ну проходи, что ли, раз пришёл…       Молчание. Оно тянулась и отчего-то было приятным, хотелось молчать, чувствовать пустоту и спокойствие. Молчать и слышать дыхание, шум машин из окна, ветер, который, проходя через ставни, немного свистел, — слушать и молчать. Сомкнуть губы так сильно, чтобы услышать, как по венам бежит кровь, чтобы услышать свист, чтобы услышать всё, что окружает нас постоянно, чего мы из-за своих мыслей и переживаний просто не замечаем.       Чайник закипел, и я, сняв его с плиты, продолжил нареза́ть что-то вкусное. Что это было, я не знал. Ну или просто не хотел напрягать мозг и вспоминать, как это называется. Вязкими мыслями, которые цеплялись друг за друга, я пришёл к выводу, что, наверное, стоит прояснить ситуацию, и выгнать, наконец, Перса из квартиры. Не то чтобы он мне мешал, и не то чтобы я был ему рад. Я был в апатии, температура повышалась, и я, сам того не замечая, всё больше походил на испорченный, гниющий перчик. Это было вдвойне смешно, ведь мало того, что моё имя брало начало именно от этого овоща, так я ещё и внешним видом походил на перец. Красные больные щёки, губы, покрытые корочкой, красные глаза с тёмно-красной радужкой, волосы, потемневшие за последние несколько лет до цвета ржавчины.       Подхватив кружки с чаем и ложки, я развернулся, чтобы поставить всё это на стол. Я решил быть хорошим хозяином и сначала напоить гостя, а уже потом приступать к вопросам. Возможно, я был добр только потому, что очень плохо себя чувствовал. Глаза слипались, и мне уже больше ничего не хотелось, кроме как прилечь около тёплой кружки и уснуть. Ноги ныли, и я поспешил побыстрее усесться на холодный стул. Всё, как выздоровею, обязательно куплю себе мебель получше.       — Так… эмм… зачем же ты пришёл? — придав лицу недоумённое выражение, глухо спросил я. Особого смысла в вопросе не было, потому что его настоящие мотивы мне были неинтересны, мне необходимо было только узнать, как всё это отразится на мне. То, что, скорее всего, его никто не посылал, а он вызвался сам, очень напрягало. В том, что это было именно так, я не сомневался. Мы испытывали друг к другу взаимную неприязнь. Это было так же естественно, как и то, что Земля вращается вокруг Солнца. Что-то было в нём такое, что напрягало меня. Может быть, глаза, которые постоянно следили за моими действиями, за моим лицом. Он как будто прослеживал меня, чтобы я не сбился, чтобы поймать меня на вранье или спасти от падения. Это был очень странный взгляд, от этого приходилось всегда быть начеку. Из-за этого и была моя неприязнь. Я не хотел, чтобы Перс знал, когда я снимаю маску, когда я перевоплощаюсь, когда я просто расслабляюсь. Мне не хотелось, чтобы кто-то читал меня как книгу. Моя неприязнь была понятна и достаточно логична, но вот он… С ним было сложно, мне казалось, что он невзлюбил меня заочно, тогда, когда я ещё не преподавал им.       — Господин Перец, Вы очень больны, как я вижу… На самом деле меня прислали к Вам, так сказать, по собственному желанию. Я подумал, что мы друг друга недопонимаем, ведь я совершенно положительно настроен по отношению к Вам. Вы всегда ждёте от меня подлянки, а я чист, — разводя руки в стороны и как бы открывая себя, начал он. — Мои намерения чисты, я всего лишь не люблю литературу и язык, от них меня тянет спать, но Вы… Вы тут совершенно ни при чём, поэтому, думаю, стоит зарыть топор войны. Мы знакомы уже больше года, так что же мешает нам стать друг другу ближе…       Он всё говорил и говорил. Половина слов долетала до меня как-то отстранённо — будто через толщу воды. Я вроде знал их значение, но в то же время они проходили сквозь, совершенно не осмысляясь.       Рука моя уже держала кружку некрепко, подёргиваясь, наконец она бессильно опустилась на стол. Звук вышел остро, резанул по мозгам, и я проснулся. В этот момент просветления я решил высказаться:       — Ближе к делу. Я правда плохо себя чувствую, так что выкладывай, что хочешь, и пиздуй отсюда.       Вышло грубо, как и всегда. Впервые я матерился при ученике, но я был всё же на своей территории, и здесь действовали мои правила. Стыдно не было, было лишь раздражение. Мне так сильно хотелось лечь под одеяло, что я уже думал просто оставить Хакера на кухне, а самому уйти спать.       — Как выздоровеете, сходи́те со мной в бар, я совершеннолетний. Хочу выпить с Вами, чтобы загладить свою вину и Вашу обиду…       Он поднялся, явно не ожидая отказа, и прошёл в коридор. Я подумал, что это хитро. Вот так вот прийти к больному, ничего не соображающему человеку, который к тому же терпеть тебя не может, и позвать его на пьянку. Я ведь не могу отказаться, в смысле могу, но сейчас я слишком слаб, чтобы что-то говорить. Потом, возможно, когда я высплюсь и температура спадёт, я откажу ему, но это будет потом. Сейчас мне нужно просто выдворить его.       — Да, кстати, у меня есть визитка одного хорошего врача по Вашей части, — обувшись и открыв свой бумажник, сказал он. — Я оставлю её здесь.       Он положил визитку на тумбочку и вышел, не прощаясь…

8

      Чувство разрасталось, разрасталось как плющ, гнездясь где-то во рту, оно выжигало меня кислотой. Я чувствовал покалывание в животе, волна поднималась к глотке, ещё чуть-чуть — и я задохнусь. Дыхание участилось, и я заплакал. Я ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. Кто сказал, что мужчины не плачут? Это враньё. Ведь сейчас, в этот момент, я чувствую, как горячая волна поднимается к моему горлу, как слёзы застилают глаза, как мысли, до этого бывшие спокойными, начинают метаться. Мы ведь такие же люди, мы такие же дети. Слёзы не означают слабости, они означают то, что ты слишком долго держал в себе. Рано или поздно всё это вышло бы из меня, может быть, не слезами, может быть, это была бы слепая ярость, злость. Что-то ещё столь же отвратительное. Но оно бы вышло, разбив меня, изничтожив само понятие взрослой личности. Те, кто понимает и принимает себя, отлично знают, что может быть срыв. Нервный, быть может, или просто эмоциональный, но он будет. Ты почувствуешь его приближение, ты ощутишь это подступающее отчаяние. Ты захочешь утешения, возжелаешь свободы действий как самого главного в твоей жизни подарка, но в тоже время будешь ненавидеть это мелкое, срамное желание. Захочешь стать маленьким птенцом, чтобы делать или не делать того, к чему обязывает тебя жизнь. Ещё будет ненависть и самобичевание, которые возникнут на краю сознания и начнут медленно, но верно сжирать тебя, поглощать, терзая тебя за тот стыд, который ты позволил себе в мыслях…        Голова трещала, и я впервые за семь лет подумал о том, что занимаюсь совершенно не тем. Я пишу книги, работаю с детьми. Я аккуратно вывожу строчку за строчкой, тщательно подбираю программу для своих учеников, я люблю всё это, но в то же время до тошноты ненавижу. Я устал от того, что делаю всё не то — всё не то, что на самом деле мне нужно. Наши цели возникают под действием времени, в котором мы растём и живём, и под действием общества, которое вливает в нас своё мнение, размешивая его до состояния нашего мнения. И как итог, моя мечта и цель на самом деле не мои, они всего лишь выдвинуты моим мозгом в виде ответа на то, что внушает мне время и люди. Когда-то, когда Зона была ещё не изведана, было модно мечтать о том, чтобы стать исследователем. Когда-то, когда мир только зарождался, когда в послевоенное время люди чуть-чуть более очеловечились, стало модно быть учителем, тем, кто освещает умы, запуганные войной.       Когда-то давно, ещё в школьном возрасте, я считал себя неуязвимым. Даже не так. Я считал, что могу всё, успею всё, попробую всё. Поэтому без зазрения совести проводил вечера за выпивкой и теми удовольствиями, о которых не стоит думать в школе. После школы я успевал накидаться за считаные минуты. Сначала сигаретка за углом, потом две, потом пиво перед клубом, потом девочки и лёгкая травка. Я думал, что успею стать личностью. Что успею превратиться в человека, ведь у меня так много времени! Всё ушло, и вот он я, всего лишь существо, всего лишь неудачник, всего лишь неправильный учитель, который задаёт много домашки.       Слёзы уже высохли, они стянули мне кожу, попали в рот, оставляя солёный вкус. Глаза опухли, нос заложило. Это была истерика. Истерика, которая сдерживалась уже очень давно, пробивая себе путь через года, она наконец-то нашла выход. Считая себя неуязвимым, я забыл тогда главное: своих поступков не обратить, их нельзя взять обратно и сделать вид, что ты забыл или не понял. Всё, что я творил, теперь навсегда со мной, но я это отпустил. Отпустил от себя на расстояние вытянутой руки, чтобы, если что, вернуть.       Головные боли довели меня до того, что я вновь и вновь ломал себя в попытке прекратить и успокоиться. Я был зол, ведь я плакал впервые за много лет, это отвратительно, хоть я и не считал это слабостью. Мне было дурно от того, что я довёл себя до такого состояния. Разве всё это стоит волнений? Разве моя рукопись, мои ученики и мои недавно расширенные сексуальные горизонты этого стоят? Разве к этому я стремился в восемнадцать лет? Я всего лишь старик, старый и гнилой внутри. Я молод внешне, но разве прожил я свою молодость — пору, когда нужно мечтать и стремиться, когда энергия прёт через край и ты можешь ею делиться? Разве я молод? Я прожёг своё время и мне уже двадцать пять. Это мало, ведь внешне я ещё долго буду молодым. Но внутри — внутри я прокуренный и накачанный спиртом старпёр. Сижу и занимаюсь ненужными мне вещами, навсегда прикован к этому месту, к школе, к издательству.       Слёзы уже высохли…       Я сидел на полу в коридоре, а в руке у меня была та самая визитка. Визитка врача венеролога, врача, который прямо изучает и лечит болезни, о которых я не хотел ни думать, ни говорить. Это било меня под дых, тыкало носом в моё ссаньё, как нагадившего в тапки кота. В чём же проблема? В чём, блядь, моя проблема! В том, что в голове у меня был ветер, в том, что я слишком люблю удовольствия, в том, что у меня свои грехи, в которые не входят чревоугодие, гордыня и похоть? В чём моя главная проблема, и почему я не могу сдвинуться с места? Почему я стою на краю, на краю у самой пропасти. Ведь мне осталось совсем чуть-чуть. Зачем же я держу себя, думаю, мыслю? Ведь моя жизнь уже день сурка. Ведь я сам завёл себя сюда. Ведь я сам выбрал такую жизнь…

9

      — Этот ёбаный гад позвал меня бухать. И это после того, что между нами было! Сука, чтобы у него хуй отсох. И знаешь, что самое обидное? То, что, ёбаные огурцы, мне придётся пойти! — босые ноги мёрзли, но я стойко продолжал выхаживать туда-сюда и распинаться по поводу того, что Перс в край охуел. — И вот, ты понимаешь, что он просто не даёт мне шанса на отказ. Откажусь — просто прощу ему его шутку, а может, и не шутку, а оскорбление. Если я ему всё не выскажу, то просто пошлю свою гордость в глубокую задницу. Неплохо было бы ему ещё въебать, но это будет на улице, уже после того, как мы выпьем. В общем, всё…       Я выдохся, моя бессмысленная тирада закончилась. Мои мысли кипели гневом, возможно, праведным, и я метался из угла в угол. Теперь, когда прошло немного времени, мне было неловко — даже чуть-чуть стыдно — за свою истерику. Но в то же время я думал, что это было неплохо: мне не пришлось копить в себе. А то, что Хакер позволил себе насмехаться над больным человеком, останется на его совести. Я не обижен, но прощать не должен. Просто если я позволю ему такие выходки, значит, дам слабину. Всё же он более удачлив, чем я, ведь у него ещё столько времени впереди. Значит, можно подпортить его не знавшую проигрышей голову. Хотел унизить меня, обидеть или, может быть, совершить акт доброй воли, так сказать, направить на путь истинный? Опоздал. Опоздал на целых семь лет, так что моя месть придёт. Она придёт и разнесёт его желание лезть в чужую жизнь.       Каштан наблюдал за мной, сидя на табуретке. Иногда он чуть ёрзал, мне даже было его жаль, ведь он отсидел свою пятую точку, слушая и внимая мне. Его чёрные волосы были в беспорядке, я бы подумал, что он с бодуна, если бы не знал настоящую причину.       Он встал, вздохнул и двинулся наливать чай. Да, комментариев у него не было. Ну что поделать, ведь что бы он ни сказал, на моё решение это никак не повлияет.       Хотя наш разговор начинался вполне серьёзно и спокойно, сейчас мы были опустошены. Я был в ярости, а Каштан в задумчивости. Он до сих пор не мог решить, как относиться к тому, что я сказал. Жалеет ли он, мечтает о том же, радуется моему толчку в будущее, огорчается нашим скорым расставанием, которое будет, возможно, навсегда? Что вообще должен чувствовать человек в такой ситуации? Это как утешать плачущего человека, который одновременно отталкивает и притягивает. Это неловкость и отчаяние перед незнанием. Самое лучшее решение — наверно, молчание. Каштан, налив чай и поставив кружки на стол, всё-таки заговорил.       — Знаешь, Перец, это всё же твое решение. Как поступить, что сделать, а главное, понять свои мотивы — всё это твоё, целиком и полностью. Что ты хочешь услышать от меня? Одобрение или отговорку? Я считаю, что это лишнее, ведь ты своего решения не поменяешь. Я рад за тебя, хоть кто-то из нас двоих выберется из этого болота…       Он улыбнулся натянуто, можно было подумать, что он врёт мне, я бы так и сделал, если бы не знал настоящей причины его расстройства. Но, думаю, всё же он отпустил меня и не будет печалиться, когда я уеду. А я уеду, скоро, когда-нибудь я всё-таки сделаю это.       На подоконнике лежали готовые документы для поступления в исследовательскую группу, которая через год должна будет исследовать Зону.       Я был так рад, что хоть что-то смог сделать со своей жизнью. Хоть немного отойти от края. Через год, если всё сойдётся, я буду вспоминать сегодняшний день с ностальгической улыбкой, сидя в кабинете и записывая свои наблюдения. С ностальгией буду вспоминать Перса Хакера и его выходку. Подумаю, что, возможно, он просто ханжа, и даже не насмехался надо мной, а просто хотел помочь. Сейчас я мало в это верил, но время лечит и раскладывает по полочкам, так что когда первая злость схлынет, я, возможно, даже извинюсь перед ним за разбитое лицо. Я был уверен, что наша пьянка закончится дракой.       Но всё же было жутко интересно узнать реальные мотивы Перса. Неужто он реально так туп, что все эти махинации только для смеха? Если это так, думаю, я просто посмеюсь вместе с ним, ведь так он разочарует меня. А это будет сладко, поверженный и глупый, он будет совершенно не опасен, а значит, я смогу отыграться. Главное, узнать мотивы, а из них уже сделать выводы. Да, зря я не постарался узнать их сразу.       Однако в глубине души я ему симпатизировал. Он так честно и искренне выражал свою неприязнь. Это была так приятно — чувствовать его искренность. Это как после тяжёлой тренировки расслабить мышцы в горячей воде. Я был расслаблен рядом с ним, если это можно так назвать, ведь я был точно уверен, что это его настоящие эмоции. Мне не нужно было копаться в нём, чтобы узнать подноготную. Было приятно, что он не старается мне понравиться.