Осеннее

К осени опадаешь, словно проклятый лист, да и желтеешь тоже: рожа больная — жуть. Сколько, дыша на ладан, будто святой баптист, можно нырять в мечтанья, к скользкому миражу? Сколько считать подачки, пыл усмиряя свой, ждать от судьбы прощенья, хоть ты судьбой забыт? Дома давно не стало, но ты идёшь домой, теша себя надеждой в нём отыскать свой щит. Теша себя надеждой в нём отыскать очаг, в плед замотавшись плотно, кошкой прильнуть к огню: дать на съеденье мысли, как ты один дичал, слушая мелодичность сказок, что пел Баюн. В мелкий комок сжимаясь, мысленно повторял: «Вера сгубила многих, хочешь дышать — не верь». А в голове лишь шёпот, льющийся о морях, о бесконечных звёздах, сотканных из потерь. И всё о том, как сладко сдаться в плененье нот, шёлку нести позволить тело в чудесный мир, вольный от лжи и брани, и от стальных гаррот, где золотое солнце дремлет в объятьях мирт. Слыша свой стон на грани, вскакивал, закричав: руки тряслись устало, радужка вся — зрачок. Пот холодком струился по ледяным плечам. Поговорить… Но не с кем. Поговорить. О чём? Уж не о том, что ветер стал холоднее льда, что подпустить погреться может один камин? И не о том ли часом, что заходить сюда — будто бродить по полю, полному свежих мин? Вот и сидишь не-дома, грея огнём свой страх. Больше страшит не песня — собственный слух страшит. Но, покачнувшись в чаше, вера замрёт в весах. Значит — сквозь мрак и холод — ты, безусловно, жив.