Волчья ягода

Вначале кухня показалась мне ничем не примечательной: просторная плохо освещенная комната со стандартным набором мебели и утвари. А потом я пригляделся и чуть не поперхнулся чаем. В самом темном углу кухни стояло старое пианино. Когда-то отполированное до блеска, сейчас оно сверкало свежими царапинами и пятнами копоти и стояло как-то кособоко, будто стеснялось своего вида и местоположения. Перехватив мой взгляд, Скарлет проговорила: — Это мамино. Больше ему нигде не нашлось места. Она отставила чашку, подошла к инструменту, на секунду возвела глаза к потолку, прислушиваясь к возне Робин в мансарде, затем осторожно подняла крышку и с грустной улыбкой провела рукой по изрядно пожелтевшим клавишам. — Твоя мама была пианисткой? — спросил я неожиданно даже для самого себя, обычно меня мало интересовала чья-либо биография. — Она очень хорошо играла, но музыкантом не была. В роли пианиста-виртуоза мама всегда видела меня, потому и начала обучать игре с ранних лет… Мне было пятнадцать, когда ее не стало, и я поклялась, что воплощу в жизнь мамину мечту — стану известным музыкантом. Но судьба распорядилась иначе… Тонкие пальцы Скарлет нажали несколько клавиш, и кухню наполнили негромкие дребезжащие звуки, на мой взгляд, ничего особенного, но на лице женщины отразилась такая гамма эмоций, что я невольно почувствовал важность момента и ответил согласием на ее предложение: — Хочешь, я тебе сыграю что-нибудь? Придвинув к инструменту обычный кухонный табурет, Скарлет присела и размяла пальцы. — Правда, я давно не играла… Да и пианино безбожно расстроено… — она снова посмотрела извиняющимся взглядом. Я ободряюще улыбнулся, как будто что-то в этом понимал, и приготовился изобразить восхищение. Но изображать ничего не пришлось. После первых же аккордов мне стало совершенно все равно, что я сижу в обычной деревенской кухне на грубо сколоченном табурете, что пианино действительно нуждается в услугах настройщика, что я пришел сюда с не самой благородной целью. Подчиняясь движению пальцев, пианино издавало звуки, складывающиеся в мелодию, которая смеялась и плакала, воодушевляла и опечаливала. И вслед за ней смеялась и плакала моя душа. Моя очерствевшая с годами, циничная, безразличная ко многим вещам душа взлетала и падала, ведомая Музыкой с большой буквы. В этот момент я взглянул на Скарлет по-другому и увидел другого человека. Не забитую жизнью «мать-одиночку», «соломенную вдову», как окрестили ее местные сплетницы, а талантливую женщину, личность. Она сейчас была не здесь, а где-то далеко, в своем, более никому не доступном, мире. Что видели ее глаза, вдруг засиявшие ярче звезд на небе? Где скрывалось до сих пор это умиротворение, озарившее красивое девичье лицо, стершее с него следы утомления и грусти? Когда затихли последние аккорды, мы еще долго сидели молча, прежде чем я рискнул заговорить: — Ты играешь великолепно! Это было совсем не то слово, которое следовало произнести, ничего более точно описывающего мои впечатления я не смог вспомнить, но для Скарлет было достаточно и его. Она зарделась, как школьница, услышавшая первый в жизни комплимент. — Я всегда стремилась к тому, чтобы мама гордилась мною. Даже когда она умерла, я старалась не подвести ее. Не думай, меня никто не заставлял, я всегда любила музыку. Пожалуй, только она дарила мне настоящую, искреннюю радость… Неожиданно на пороге появилась Робин. На ней, наконец-таки, не было плаща, и я смог как следует разглядеть ее не по возрасту худощавую вытянутую фигурку. Сейчас она выглядела почти как любой другой ребенок: не хмурилась, не дичилась, а главное — улыбалась. — Мам! Бабушка просит не шуметь, — произнесла девочка. — Хорошо, дорогая, передай бабушке — я больше не буду, — ответила Скарлет, и огонек воодушевления в глазах погас, на лицо снова легла печать грусти. Обращаясь уже ко мне, но глядя вслед убежавшей дочери, она продолжила: — Бабушка не любит, когда я играю. Она считает, что музыка сломала мне жизнь.