Профессорская шлюха

Профессор любовался, не хотел будить. Сонный, он совсем еще как ребенок – волосы запутались, сомкнутые веки с длинными ресницами, пухлые губы. Руку подложил под щеку, натянул одеяло под подбородок, а задница голая, на бедре – желтоватые корочки засохшей спермы… Смешной он какой-то, трогательный, невозможно не улыбаться, когда он вот такой – беззащитный, расслабленный. Век бы им любовался. Но разбудить надо, у них еще очень много работы – мальчик делает успехи, но у него какие-то ужасающие провалы по некоторым темам, а в результате в голове хаос и неразбериха. – Дженни! – позвал Коллинз тихо. Ресницы дрогнули, шевельнулись губы: – Уже? – голос подсевший после сна. И после оргазма. – У нас много работы. – Я сейчас… Глаза ясные, полупрозрачные, немного косящие – это не всегда заметно, только спросонья и когда Дженсен резко меняет направление взгляда. Порой, это мило, но такой недостаток обязательно надо будет исправить. Не сейчас, – сейчас Миша не будет поднимать эту тему. – Просыпайся, мой мальчик, – Коллинз нежно провел подушками пальцев по щеке Дженсена, – сейчас ты примешь контрастный душ, потом выпьешь горячий кофе. Шоколадный пирог уже привезли. На ужин я заказал морепродукты и мороженое с орехами – твоему мозгу нужна энергия. Может, ты хотел бы что-то еще? Дженсен присел, осмотрелся по сторонам, вспомнил что-то, натянул на свой пах одеяло, покраснел: – Эммм… чистое постельное… наверное… – Я принесу, – кивнул Коллинз. – Вот что, Дженсен, никогда ничего не стесняйся. Я ценю твою скромность, но… не в постели, понимаешь? В постели скромности не место. Как и на экзамене. Скажу по секрету, если ты еще не понял сам: доктор Хейердал терпеть не может, когда… мямлят. Кажется, так это называется по-английски. Отвечай ему уверенно, даже когда несешь полную чушь. Уверенно, четко и лучше даже немного нагло. – Я уверенный, когда все знаю, а тут… – вздохнул Дженсен. – И ты будешь знать, – перебил Коллинз. – А насчет остального… если в следующий раз я заговорю в постели о делах, ты так и скажи: «Иди нахуй, Миша». Запомнишь? Дженсен нахмурился: – Я так не смогу, простите, профессор, – Дженсен виновато опустил глаза. – Ну, можешь и повежлевее, – улыбнулся Коллинз мягко. – Но главное, чтобы стеснения между нами больше не было, договорились?.. Я жду тебя внизу через десять минут и продолжим. Сегодня… сегодня ты был великолепен! А простыни… простыни всегда можно поменять. Коллинз вышел, прикрыв за собой дверь. Дженсен проводил его взглядом, вздохнул. Потянул из-под голой задницы простынь, скомкал, бросил ее на пол.

***

Дженсен лежал на бортике бассейна на животе, покачивая в воздухе розовыми ступнями. Волосы золотятся, на плечах рыжие веснушки, на попе самые скромные плавки до середины бедра… Сейчас бы приспустить их или лучше содрать и выбросить нахер! И не вдуть, нет. Не сейчас. Сейчас просто целовать половинки попы, сжимая их ладонями, нежно и долго. Они не идеальные еще, но спорт явно идет мальчику на пользу – под тонкой тканью плавок уже просматриваются приятные округлости, а не такая среднерусская равнина, как раньше. Дженсен недавно из воды, плавки, наверное, еще не высохли и ягодицы под ними белые и скорее всего прохладные… Коллинз вздохнул: – Ну что? – Еще одну минуту, – Дженсен, не отрываясь от тетрадки, поднял вверх палец. Правильно, так и надо! Крис не сможет прервать студента во время процесса решения задачи. Не имеет права. Особенно, когда тот настолько сосредоточен и настолько уверен в себе. На месте Хейердала Коллинз бы тоже пока занялся каким-то другим студентом, переключил бы свое внимание, а занятого Эклза оставил бы на пару минут в покое. Коллинз терпеливо ждал. Хотелось залезть Дженсену в трусы. Но еще лучше, если Дженсен справится с задачей. Дженсен поднял голову: – Какое атмосферное давление на Терре-3? – До терраформирования или сейчас?.. Дженсен, запомни еще один момент: на экзамене, как и в жизни, можно и нужно пользоваться справочниками… нет, можешь не бежать в дом, сейчас я тебе подскажу, но на экзамене, если будет нужно, разрешается даже без спроса встать и подойти к полкам со справочной литературой, ясно? Никто, даже семи пядей во лбу, не держит в голове миллион цифр – это никому не нужно. Но подходить надо к учебникам, не к конспектам и не к сумкам, которые вас просят оставить на задней парте, а только к справочникам – тогда это не считается списыванием. – Ясно, – Дженсен кивнул. А Крис, видимо, как всегда, сказать об этом студентам «забыл». Вот скотина!

***

Коллинз сердился. Дело даже не в том, что мальчик красивый и его жалко… хотя и это тоже. Но это же видно, что Дженсен хочет учиться и что старается, да и знаний у него на «троечку» точно уже с головой! Что ж Крис тогда к нему настолько цепляется? Выбрал жертву из потока, как он это любит, и изгаляется – другим в назидание? Дебильная манера для преподавателя! Даже преступная. Но и сделать ничего нельзя – этика, мать ее! И Хейердал не последний человек в университете – он доктор наук, на его счету несколько открытий в ядерной физике, серьезные работы. Его подопечные тоже бороздят космос по всей галактике, как и подопечные Коллинза. А то, что Коллинз не одобряет его методы, так на это руководству университета наплевать, – был бы результат. А вот чтобы результат улучшился у протеже, нужно ему помочь. И поменьше отвлекать на секс и прочие глупости. Если все будет хорошо, они еще натрахаются вволю, а если нет… даже подумать о таком Коллинзу было страшно. Он оглянулся на Дженсена: Дженсен увлеченно писал, шевеля губами, что-то подсчитывал на листочке, черкал. Коллинз не вмешивался – на экзамене ему никто не поможет, пусть учится справляться самостоятельно. Любовался. А мальчик безумно красивый! Сказочный. И Хейердал, скотина, это видит тоже. Может, он потому и придирается, что мальчик такой… такой… Коллинз вздохнул: такой сосредоточенный… Морщит лоб, губы сложил трубочкой, засунул карандаш в рот, сдавил белоснежными зубами… Коллинз отвернулся, не в силах больше смотреть. Снова начали наливаться яйца и набухать член… в который уже раз за день.

***

– Профессор, – наконец позвал Дженсен, все еще не отрывая взгляда от формул, будто немного удивленный, – я решил. – Покажи-ка. Коллинз отставил стакан с соком, подошел ближе, наклонился. Скользил строгим взглядом по строчкам, кивнул: – Хорошо. Вот тут еще можно сократить, видишь? Но в целом это уже можно считать решением. Молодец, – приподнял лицо Дженсена за подбородок, поцеловал в губы. Большего пока себе не позволил, им еще заниматься. А еще чтобы не сильно увлекаться: они и так трахаются без перерыва третьи сутки подряд, а это уже перебор, Коллинза начало затягивать. Уже не думать про Дженсена невозможно, а видеть его и вовсе больно. Пойти, что ли, подрочить, чтобы хотелось не настолько сильно? И чтобы не разгуливать по двору со стояком. Как тинейджер, честное слово! Даже стыдно… Профессор нахмурился строго: – Повтори еще раз предыдущую тему, через десять минут проведу блиц-опрос. – Хорошо, мистер Коллинз, – кивнул Дженсен послушно. Коллинз развернулся и молча ушел в дом. А Дженсен остался лежать и листать тетрадь, покачивая в воздухе розовыми ступнями…

***

Дженсену было страшно – это последняя пересдача, после нее – все! Но и терять ему больше нечего. Хотите от него наглости, будет Дженсен наглым! После того, что ему теперь нравится заниматься сексом с мужчиной, он сам себя уже ничем не удивит. Дженсен поджал губы: – Нет, я не это говорил. Доктор Хейердал даже вздернул вверх подбородок с этой своей жидкой бороденкой, так что стал виден острый кадык: – Разве?! – Я говорил… – Дженсен перевернул свой же листочек, быстро искал, – я говорил, что… Дженсен водил пальцем по формуле, которую выводил сам же еще пятнадцать минут назад. Остальные студенты, такие же двоечники, как и он, оторвались от своих писулек и наблюдали за происходящим с каким-то затравленным любопытством. Профессор Бивер, которого неизвестно кто пригласил поприсутствовать на пересдаче, тоже наблюдал за всем происходящим с задней парты внимательно. Не вмешивался. Дженсен повторил ответ на вопрос почти полностью, когда доктор все же перебил его: – Достаточно! Эту тему вы подтянули, мистер Эклз. На второй вопрос тоже ответили. Третий, я вижу, вы тоже расписали – даст бог, с минимумом ошибок… – Можете проверить, доктор, я уверен, что… Но Хейердал не слушал, перебил сердито: – …перейдем к задачам, поскольку теорию может даже попугай вызубрить, если не будет шляться по вечеринкам, а решит все же немного полистать учебники… Задачи? Страшно, но можно и задачи! Дженсен поднялся, подошел к полке с книгами, вытащил сборник справочных таблиц – пока наугад, потому что если понадобятся другие таблицы, он сможет взять и их. Смотрел прямо, почти нагло, старался, чтобы губы от страха перестали дрожать. Взял карандаш: – Диктуйте условия, я готов! Хейердал открыл рот от удивления, а Бивер молча улыбнулся с задней парты. Двоечники, потупившись, уткнулись каждый в свои каракули.

***

Коллинзу не было необходимости сегодня лететь на занятия к девяти. Это Хейердал любит собирать на третью пересдачу целый табун десятков из трех студентов с разных групп и разных специальностей, это ему надо назначать экзамен на девять, чтобы хотя бы к трем часам освободиться. У Коллинза на третьей пересдаче обычно человек четыре-пять и все, но… Но профессор Коллинз все равно терпеть не мог этот день – последний день каникул. Не зимних каникул и не этот день конкретно, а вообще – любой последний день перед любой новой сессией. Это день, когда нужно быть строгим, принципиальным и даже жестоким. Нет, он не будет к ним придираться, во всяком случае, специально. И не будет смотреть на интеллект – этот день вообще нужен не для проверки интеллекта, ведь дураков в Космическом по определению нет. А вот «заблудшие души», как и везде, есть. Если кто-то из студентов всего лишь расслабился, почувствовав свободу вдали от родителей, или не рассчитал свои силы, по привычке отличника в своей бывшей школе подумавший, что и здесь ему за прошлые заслуги многое может сойти с рук, то Коллинз это поймет. Но понять и войти в положение, пожалеть, быть снисходительным – совсем иное. Если студент оступился в семестре, не сдал экзамен в первый раз и даже если не покаялся во второй, но за каникулы все же подтянул знания, Коллинз зверствовать не станет – влепит такому раскаявшемуся грешнику его законную «тройку» или «С», как проставляют в ведомости здесь на западный манер, и отпустит с миром. В конце концов, если ты не физик, то «тройка» – еще не приговор, через Коллинза прошла за все эти годы целая плеяда студентов, которые хреново знали его предмет, но зато достигли высот в своих отраслях – в химии, биологии, геологии, других науках. Зато к тем студентам, которые не стараются, он будет безжалостен! И дело даже не в принципиальности – после каждой сессии на места, которые освободятся, из других университетов всего мира переводят талантливых студентов, давая шанс получить наилучшее образование на Земле и им тоже – в Международном космическом свободных мест нет никогда. Пусть балбесы и прогульщики уступят свои парты тем, кто действительно хочет учиться, кто мечтает покорять вселенную, а не просиживать здесь свой зад только потому, что это престижно. И это правильно – это справедливо. Но так порой трудноосуществимо на практике… Но что поделать! Как говорится, чтобы сад цвел, кому-то иногда нужно проходиться по нему с садовыми ножницами. Коллинз морально настраивался, пока студенты-неудачники собирались за дверью, тихо перешептываясь или уткнувшись в свои конспекты, пытаясь в последние минуты еще что-то повторить, что-то прочитать, освежить в памяти. Как же они там, снаружи, сейчас волнуются! Как и Коллинз здесь, внутри – сегодня он волновался сильнее, чем обычно, потому что где-то там, на соседнем этаже, в одной из таких же маленьких аудиторий, вот так же стоит под дверью или уже строчит на листочке формулы один молоденький зеленоглазый очкарик… Черт же! Хоть бы Дженсен догадался Крису дать, что ли! Коллинз бы умер от ревности, но понял бы. Лучше так, чем вылететь из универа! Может, Крис только этого и ждет? Трахнуть красавчика-студента, выебать его во все дыры, поставить раком и… Твою ж мать! Советовать такое Дженсену перед экзаменом Коллинз не стал – умер бы, но не стал бы такое советовать! Да лучше улететь на закате к рифу и прыгнуть в пасти к акулам прямо из зависшего над волнами флаейра, чем советовать такое! Чтобы какой-то беспринципный негодяй поимел его мальчика за какую-то сраную оценку… Нет, за очень важную оценку, за судьбоносную, но… Но ведь и Дженсен не дурак, и если бы он сам догадался и… сердце сжалось, Коллинз даже схватился за левую сторону груди: – Твою ж мать… – выругался профессор на чистейшем русском. Да, они когда-нибудь все равно расстанутся, но сейчас, когда Дженсен не закончил учебу, а Коллинз не готов его отпустить… сейчас это стало бы полнейшей катастрофой! И если для того, чтобы остаться, Дженни придется переспать с тем отвратным мудаком… И да, Коллинз сам ему разрешал не хранить верность патрону, но… Твою ж мать, насколько это будет для него больно! Но лучше так, чем расстаться с Дженсеном сейчас. И навсегда…

***

Дженсен летел по коридору, не разбирая пути. Коллинз говорил «29-Б» – это второй этаж, крыло «Б»… Какого хрена здесь так темно-то? Университет экономит на освещении коридоров? Лучше бы сэкономил на мраморных полах… Вот! Несколько студентов с книжками и тетрадками у двери. Не много – у Хейердала было в три раза больше. «29-Б» – это здесь. Они только успели поднять головы – Дженсен вихрем влетел в аудиторию, прищурился с непривычки на яркий свет, перед глазами все расплывалось. Но это точно Коллинз – темная фигура, пиджак расстегнут, узел галстука расслаблен, будто нечем дышать, голову склонил к плечу. Дженсен тоже не мог дышать нормально: – Я… Я… – а из горла сдавленный хрип…

***

Когда стукнула дверь и в аудиторию влетел Дженсен, Коллинзу показалось, что небо с грохотом упало на землю. Бледный всклоченный Дженсен, глаза огромные, распахнутые, полураскрытый рот. Он что-то хрипел невразумительное. Из коридора заглянули любопытные мордашки – видимо, студенты решили, что уже можно заходить на пересдачу. – Я позову. Повторяйте материал, – Коллинз сказал это на автомате, как много лет до этого. На автомате закрыл дверь. На автомате щелкнул простеньким поворотным замком. Спросить боялся. Дженсен оперся рукой о стол, опустил лицо, дышал сбивчиво. Может даже плакал… Неужели катастрофа произошла? Этого не должно было случиться! Этого просто не могло быть! Господи, за что… – Дженсен? – голос профессора тоже не слушался, руки начали дрожать. Коллинз подошел сам, прикоснулся к подбородку мальчика, приподнял слегка. – Я, – Дженсен смотрел затравленным зверьком, а в глазах, кажется, застыли слезы, – я… я сдал. Он поставил мне «В» с минусом… – «В» с минусом? – эхом повторил Коллинз, убирая руку. – Четверку с минусом! Я тут чуть инфаркт, а ты… Еблан ты долбаный… Дальше говорить Дженсен профу не дал – повернул лицо, прижался к губам Коллинза, поцеловал смачно, дышал в губы горячим. – Ах ты ж… – выдохнул проф.

***

Так целуются, когда за плечами долгие месяцы разлуки. Так целуются, когда приходят с войны. Не глядя по сторонам, бросая вещи под ноги, в дорожную пыль, не слыша сигналов с трудом объезжающих их автомобилей. Не стесняясь проходящих мимо людей. Цепляясь зубами, сминая носы и губы, хватая друг друга за одежду с какой-то отчаянной жаждой. – Дженсен… Дженсен… – больше ничего профессор говорить не мог. – Миша… – выдохнул мальчик в губы. Взглянул в глаза, полоснув по ним зеленью. Опустился вниз, на колени, а рукой…. – Дженсен! Он впервые назвал его по имени и это оглушило, выбило почву из-под ног. Это лучше банального «спасибо» – это лучшая награда, которой Коллинз даже не ожидал. За торжеством и умилением Миша не услышал, как вжикнула молния на брюках и только когда рука... – Дженсен?!

***

Дженсен не собирался объяснять. На эмоциях, в благодарность, от счастья или пережитого шока – подчеркнуть одно или выбрать все сразу… да какая разница! Но он молча вытянул из наглаженных брюк профессора член и обхватил его горячими от поцелуев губами. Член налился моментально – головка стала пунцовой. Будто они не занимались сексом очень долго, а не сегодня, рано утром, вместо зарядки. Горячий, пахнущий немного резко – Коллинз не готовился. Да и день выдался жаркий, в Австралии лето, как тут немного не вспотеть. У Дженсена и самого после экзаменов яйца плавали в поту – если бы не ремень, брюки сползли бы по ним на пол, как по роликам. Профессор затих, прикрыл ладонью лицо, а другой рукой взялся за волосы Дженсена. Не больно – он не тянул, не подталкивал – просто придерживал, а потом начал мягко задавать ритм. И у Дженсена получилось. Когда сердце успокоилось, а дыхание выровнялось, горло само пропустило головку в себя. Не очень приятно, но терпимо. И рука на голове замерла, когда Дженсен взял член целиком, задрожала слегка. Брюки мешают. Дженсен выпустил член изо рта, отодвинулся от паха Коллинза, потянулся руками к ремню. Профессор помог ему расстегнуть пряжку, спустить штаны вместе с трусами вниз, почти до самого пола. Да, так удобнее. Дженсен уже со знанием дела натянулся на член, задержал дыхание, позволяя профессору осторожно толкнуться ему в горло. Застыл, отстранился корпусом назад, вдохнул. И снова вперед, до самого лобка, утыкаясь носом в черные кудряшки. Там жарко, пахнет потом и немного гелем для душа. И взрослым, еще крепким и здоровым самцом. Возбуждающе. У Дженсена встал.

***

Коллинз закрыл глаза. Сосредоточился на ощущениях, все его внимание скользнуло вниз – туда, где его член мягко скользил между мягкими губами. Глубоко, как никогда глубоко и горячо. И еще на руке, что пальцами утонула в шелковистых волосах. Невыносимо приятно и немного стыдно. Глаза лучше не открывать – чтобы не сбиваться с ощущений. И чтобы не видеть стены вокруг: он в аудитории, ему отсасывает студент. Это кошмар какой-то! Но кошмар слишком сладкий, чтобы просыпаться. Быстрее, надо немного быстрее. Мальчик работал как надо. Волосы стали чуть влажными – жарко. И рот у него горячий. Охуенно горячий рот! И такие нежные руки! Дженсен потянулся к яичкам профессора, осторожно подтянул мошонку для удобства чуть вперед. Массировал, ласкал. – Дженсен… Имя на языке липнет, будто смешанное с карамелью, говорить совершенно невозможно. Дженсен ускорился, работал, как поршень, качаясь всем корпусом. Руками обхватил профессорский зад, сжал пальцами мускулистые ягодицы… Профессор кусал губы, чтобы не кончить слишком громко – за дверью студенты, дверь картонная… – Твою ж мать, Дженс… ах же… Дже… Член дергался, плевался густыми каплями, а Дженсен не выпускал, сжимал его губами. Чуть потянул в себя воздух изнутри, шевельнул языком по уздечке… Коллинз вцепился в его волосы, толкался в горло, уже позабыв о деликатности. Воздух вокруг казался вязким и наполненным мелкими лопающимися в ушах пузырьками. Дженсен замер, двигал горлом. Глотал.