Лучшее лекарство

      Данковский изменился настолько, что это замечали даже обычные люди из Города, и пусть язвительность его и гордыня остались прежними, но прикосновение Степи ощущалось на самом сильном, природном уровне. Сам мучая себя, Бурах не приближался к сопернику и другу, только кружил поблизости, улавливал невозможно приятный запах. Порой ему казалось, что нельзя даже мимо Горнов пройти, не учуяв этот вкрадчивый, такой домашний, обволакивающий аромат, от которого на сердце что-то ныло, как у путника, бывшего десятки лет вдали от родных стен.       Внимание Уклада к своей персоне бакалавр воспринимал болезненно; Артемий нередко слышал от мясников, что выбранная ему степью пара изворотлив, как змей, едва дело доходит до побегов от пристального надзора. Бурах лишь вздыхал. Собирался поговорить, урезонить, но каждый раз находил иные дела, которые оказывались важнее. Оспина смотрела неодобрительно, будто выжидала, что менху сам волевым действием прекратит сплетни.       В один из дней Артемий обнаружил, что билет на поезд, который он купил для Даниила, порван и подкинут под половицу. Не иначе хитрость Оспиной, которая больше всех пеклась о благополучии сына Исидора.       Пришлось признать, что выбора нет, кроме как пойти и попытаться выяснить состояние Данковского. Артемий не исключал, что бакалавр мог уже самостоятельно покинуть Город, в какой-то степени даже надеялся на это: тогда они расстались бы исключительно недобрыми друзьями и лучшими врагами. Однако надежда осыпалась высохшей твирью, когда он приближался к дому, некогда принадлежавшему Еве Ян. На втором этаже было открыто окно, и до чуткого носа степняка доносился запах табака.       По лестнице гаруспик поднялся шумно, тяжело, улавливая торопливый скрип наверху, и вновь тишину. Внизу он заметил, как твириновая невеста протирает старое, потемневшее зеркало с трещиной. Весь этот дом дал трещину в той или иной плоскости.       Дым сигарет смешивался с запахом выбранного Степью, и это сочетание казалось особенно волнительным, дразнящим. Бурах зашел, движимый лишь мыслями об этом аромате, и почти сразу услышал щелчок. У бакалавра под рукой карабин, и чёрные-чёрные глаза казались дикими, как у степного духа.       — Вечер добрый, Бурах, — проговорил Даниил, и лишь дурак не услышал бы в его голосе такие чувства, что они грозились уничтожить его изнутри. — Мне как раз необходима была консультация человека, знающего эти степные обычаи. Некоторые из них меня смертельно беспокоят de die in diem.       Гаруспик смотрел на карабин, а карабин смотрел на него. Это противостояние было тем единственным, что удерживало от немедленного приближения к выбранной ему Степью невесте. Одежда Даниила была смята так же, как и его дух, в который так стремительно вмешалась чужеродная ему сила. Бурах поднял взгляд от карабина к расстегнутому вороту и посмотрел на выпирающую ключицу: дыхание у столичного доктора редкое, поверхностное, будто старался как можно меньше чуять запахи.       — Что мне прок с ответов, ойнон, — спросил непоколебимо Артемий.       — Раз потрудился подняться, так говори! — вспылил Даниил, и рука его нервно сжалась на карабине. — Нужно будет и выстрелю, не сомневайся!       Бурах хмыкнул, усмехнулся, знал, как злит это бакалавра. Столица не понимал его, не мог понять, даже собственное тело казалось ему временами и не его вовсе. Видно было, что ему дурно, как бы ни старался это скрыть, и менху читал в его линиях беспорядок, незаконченность, ведь даже измененный Степью и принятый Старшиной, он до сих пор не получил столь необходимого утоления мучащего его жара. Именно поэтому дуло карабина смотрело не в лицо Бураха, а куда-то вбок и вниз, а запах сигарет в комнате заставил бы нежных дам задыхаться.       Артемий медленно подошел, заглянул в черные глаза бакалавра. Даниил был взбешен и напуган, вскинул карабин, упирая дуло в широкую грудь степняка.       — Песчанки больше нет, Бурах, ты мне живой уже не нужен, — змеей прошипел столичный доктор. — Отойди, или стреляю!       Гаруспик хотел проверить лишь, действительно ли мать Бодхо подарила ему бакалавра. Быть может, менху ошибочно приписал себе обладание этим гордецом, неверно истолковал знаки, поставил тавро на том, кто не ему обещан был. Однако стоило ухватить за запястья, как Данковский вздрогнул, и выхватить у него оружие уже не составило труда. Пальцы соскользнули с карабина, а стоило обхватить гибкую талию змеиного доктора, как совсем разжались, давая отставить оружие к краю стола. Даниил вскинулся уже через секунду, толкнул, глянул, будто в угол зажали и отрезали пути.       — Что ты себе надумал, Бурах? Что подмешал? Трифтазин? Ромпун?       — Говорил тебе не лакать твириновых настоек, как теленок неразумный, — раздраженно отчитал Артемий, хмурясь. — В Степь не ходить. А ты не слушал, губами прижимался к тем же горлáм, что и местные, одним воздухом дышал, на Бойни нос свой совал…       — И что дальше? — поджал губы Даниил. — Решил, значит, втихую за нарушение ваших традиций отомстить. Яда скормить, чтобы не рассказал в Столице, какие дрянные дела здесь творятся!       Болтовня помогала Данковскому бороться с собой, и Бурах хорошо это видел. У изворотливого доктора вспотели виски, ему тяжело уже было сдерживать дыхание, а руки все крепче сжимались в кулаки, будто собственную волю в них держал. Артемий чувствовал и иное. Торопливое, как у птицы, сердцебиение. Видел иное. Приоткрытые губы, сухие и треснувшие, ведь даже облизнуть боялся. Он хорош, как степной дух, пах сладко, приятно, слишком хорошо.       — Ты сам себя отравил, — отстраненно говорил менху, раздувая ноздри, лишь бы глубже вдохнуть этот запах.       Артемий крепче стиснул рукой гибкую талию доктора, чтоб не брыкался, наклонился, утыкаясь носом в изгиб шеи. Она холодная, у Даниила испарина, и мелкая дрожь волнения. Раньше Бурах даже не задумывался, что его соперник может быть настолько трепетным, уцепится за плечо и прижмется щекой к пропахшим твирью волосам степняка, выдохнет, как отчаянный умирающий.       — Где же ты достал ропинирол, это точно ропинирол, иначе и быть не может, совпадают все побочные эффекты, но как долго…       Это рваное и тихое бормотание Бурах не слишком старался разбирать. В его интересах сейчас было только закрепить права на пару, стиснуть его крепче, не упуская, дать почувствовать, что вражде пришел конец. Впрочем, Данковский наверняка будет его ненавидеть, едва узнает, к чему со временем подготовит его мать Бодхо. Пока же, растерянный, он только дрожал и бормотал, мутным взглядом смотря куда-то в пространство, туда, где пытливый его разум перебирал названия препаратов, сопоставлял побочные эффекты с состоянием. Бурах чувствовал злость, потому что ему хотелось, чтобы бакалавр был сейчас здесь не только телом, но и мыслями.       Ворот застиранной рубашки легко съехал в сторону, и менху пальцами нащупал толстые рубцы тавро. На Даниила это подействовало, он дернулся, зашипел, ударил наугад ногой, но Бурах сейчас оказался изворотливей. Отступил, снова ухватил и развернул доктора к столу. Тот змеей изогнулся, целясь локтем, жилистый, отчаянный, злой. Артемий почти жалел его, понимал, сам виноват, не дал невесте должного внимания, бросил, ушел, сторонился, как чужого, вот и не слушался его столица, бесился.       Тавро под губами будто пульсировало, а языком кожа казалась солёной и пряной. Менху прикусил белую холку, и Даниил затих не сразу, но неумолимо, силы его уходили, как вода в степную землю, вымывались куда-то под пол, оставляя его беззащитного перед лицом врага-жениха. Наконец, расслабился под ним, едва не мурлыкал, и эта наивность разлила тепло внутри, как мягкая настойка. За все свои побеги так никому иному и не дался, бестия, будто ждал, пока Старшина сам за ним придёт.       Артемий коротко зализал укус, тронул носом темные волосы присмиревшего бакалавра.       Повёл руками по бокам, чувствуя сокращение грудной клетки. Столичный бакалавр никогда бы не позволил так себя трогать, а Даниил слушался, замер покорно, дышал полной грудью. Бурах испытывал жгучее любопытство полностью осмотреть невесту, зализать, выцеловать и успокоить. Он был уверен, что Даниил сейчас не будет против. Артемий снова повернул столицу к себе, с силой вжал в стол, стискивая руками жилистое тело. Данковский ухватился за него, выдохнул шумно, глянул пьяно. Он сейчас был как мягкая мокрая глина, скользил под пальцами, гнулся, как ни надави, принимал форму. Весь для него, Старшины, собранный, размягченный, чтобы под себя долепил. Артемий трогал губами щеку доктора, почти невинно, и тот даже не дергался, только смотрел растерянно, будто и не ждал такого вовсе.       — Ты хочешь ответы, ойнон, — хрипло сказал Бурах. — Я объясню тебе все. Но тебе придется слушать.       Даниил кивнул, вздрогнул, когда степняк без церемоний ухватил его под колени и прижал к себе. Запах у него сейчас был сильный, такой приятный, а от губ несло табаком.       — Куда ты меня?.. — едва соображая, спросил Данковский, покачиваясь на руках Старшины, пока тот преодолевал небольшое расстояние до узкой кровати.       Деревянная спинка скрипнула о стену, когда Бурах уложил невесту на спину. Ресницы у Даниила дрожали, пушистые и длинные, словно у теленка. Он наивен в своем непонимании, но оттого еще более желанен, совсем не похожий на того холодного змея, ведавшего устройством моргов и лазаретов. Тянулся, хватал за шею, нежился в руках. Бурах путался в маленьких пуговках рубашки доктора, но методично продвигался к цели.       Степь поистине щедра, раз укротила столь несгибаемое создание. Даниил был такой ручной, нежный, мурлыкал, стоило только поцеловать крепкое плечо. Артемий спустился ниже, прикусил кожу над соском, и услышал вздох. Его невеста была настолько послушна, что даже не верилось, сам тянул скрипучую кожаную куртку, требовательно и сильно. Бурах не спорил: торопливо скинул лишнее, помог и Даниилу, попутно прикусывая то плечи, то бедро, то бледный сосок. Знал, что бедняге так только лучше, иначе требующий должного к себе внимания дух его не успокоится.       — Я ли хочу… Ad turpia nemo obligatur?       — Коли не хочешь, — сжал его бедра менху. — Прогони.       Гордый бакалавр молчал, ждал, что все сделают за него, но Артемий совсем не хотел отступать. Чувство собственной правоты пьянило, и Старшина не испытывал ни малейшего желания позволять своей паре в этот вечер остаться нетронутой. Раз подношения принял, хлеба преломил, молока выпил, под тавро его сам просился всем видом, то и нечего теперь на попятный.       Бедра у Даниила гладкие, сильные, с ямочками, и Артемий гладил неторопливо, успокаивал, выцеловывал открытую грудь. Разные у него были девы, да и те так не отзывались волнительно, едва губами тронь или на кожу выдохни. Данковский как никогда беззащитен, и чувствовал это: против своего менху ему не взбрыкнуть, уже нет, как бы ни хотелось, слишком растаял, размяк, слишком хотел рук его и заботы.       Артемий провел пальцами, прихватил под колено, отводя бледную ногу в сторону. Будто вовсе никогда солнце не трогало эту кожу. Гаруспик видел линии, сжатый узел ниже живота, наклонился ниже, чтоб кожа к коже. Его Даниил вздрогнул, слабо простонал, хватаясь за простынь. Жалко его, неразумного, но Артемий мог лишь помочь, когда стянул кожаные перчатки с взмокших рук доктора.       Стоило коснуться бедной столицы там, ниже, и пальцы почувствовали жар и влагу. Готовый, совсем готовый, хоть в здравом уме и не пожелал бы такого ни секунды. Весь для него, менху, вылепленный по образу, который Степь выбрала для Служителя. Заслужил ее одобрение, получил и дар достойный. Даниил прекрасен, льнул к ладони щекой, только тронь, живот поджимал, едва пальцами внизу погладь, мурлыкал по-домашнему, пьяный, будто и не воздухом одним с Артемием дышал, а чистый твирин пил.       Тело у него крепкое, сильное, здоровое, не даром даже песчанку пережил. Только вот, дурной, порошочком излечился, выжег себе всю нутрянку, а Степь и подхватила, залечила, приняла в Уклад. Артемий потянулся, прикусил выбритый подбородок, так и не решаясь до губ коснуться, пусть и хотелось. Куда больше желал уже, наконец, взять невесту, как полагается, приручить и подчинить, чтоб не взбрыкнул больше, как сегодня.       Бакалавр опустил ресницы, посмотрел вниз, выдохнул встревоженно.       — Сдурел… Бурах! Не в меня же такое!       Это в нём столица говорила. Менху-то видел, как голодно блестели черные глаза, как волнительно поднималась искусанная грудь. Под пальцами и коленка дрожала мелко-мелко. Артемий коротко поцеловал на ней выпирающую косточку, успокаивая пару, лишь затем положил согнутую ногу себе на плечо, подтащил за бедра ближе.       Даниил похож на красивую, с любовью вышитую куклу. Им поигрались, повозили по Городу, запачкали всего, бросили, а там заботливыми руками Степь отмыла, зашила, выходила. Лежал, не противился, и Старшина направил себя рукой, легко собрал головкой влагу, толкнулся осторожно. Даниил задыхался, цеплялся пальцами за простыни, давил пяткой на спину менху.       Вопреки страхам, пара его вовсе не страдал, как если бы раньше они дошли до подобного. Тело у доктора податливое, размягченное, предлагало себя, не противалось, и Бурах прикрыл глаза, покачивая бедрами, будто с травяными невестами танцевал; ему и видеть не надо было, и так слышал и вздохи пары, и шелест покрывала, чувствовал, как сжался на нем, и совсем внутри не по-змеиному жаркий. А вот спину гнул точно как аспид, и грех не подхватить под талию, огладив ребра пальцами.       Бураху сложно фокусировать мысли. Он расслабился, наклонился, упираясь на локоть, прижал бедного растерянного Даниила к себе. Замер ненадолго, погладил успокаивающе, хотя и трудно, очень трудно, когда сжимается на естестве, и ноги дрожат, снова пяткой надавил, будто быка подгонял. Это показалось даже забавным, и Артемий согнул столицу едва не пополам, разворошил носом черные волосы, прикусил ухо, снова подался бедрами чуть назад и быстро вперёд. Даниил шумно вздохнул, сдерживаясь.       Бурах улыбнулся самодовольно, поймал взгляд пары. Больше не медлил, брал размеренно, спокойно, не пугая. Видел, как нравилось это его невесте, как жмурился, кусал губы. Последнее Артемия не порадовало, пришлось занять рот бакалавра собой, поцеловать крепко, по-степному горько, с привкусом твири, а Даниил в ответ оставил у него на языке вкус сигарет и самую малость крепкого алкоголя. Вздрогнул только, елозя спиной по постели от каждого толчка, ну точно кукла хорошенькая. Эта мысль была такая приятная, что менху снова выпрямился над распластанным бакалавром, ухватил крепче узкие бедра. Брал своё уверенно, крепко, пока Даниил стонать не начал.       Нельзя не заслушаться, когда бакалавр так стонет. Он горячий, плавился под ним, гнулся, и ни единым жестом не пытался оттолкнуть. Только ждал, пока ещё погладят, приласкают. И Артемий рычал, сжимая, разминал невесте каждую мышцу, пока нетерпеливо толкался, оставляя за собой право первенства. Даниил ему был обещан, ему отдался, принял подношения, дал на себе тавро поставить. И сейчас хотелось как можно дольше, как можно жарче. Только терпение быстро заканчивалось, а Даниил все чаще неконтролируемо подрагивал, тянулся приласкать себя.       Пришлось насилу остановиться, податься назад, слушая жалобный стон Даниила. Доктор вскинул руки, обхватил его за шею, притягивая ближе, так сильно, что нельзя не наклониться. Губы столицы были приоткрыты, и Артемий не мог отказать, целовал крепко, долго, нежил, а рукой потянулся вниз, обхватывая оба их естества. Даниил застонал ему в рот, выгнулся весь, зажмурился, дрожа, как в лихорадке. Искренне трепетный, и Бурах видел, что ему хорошо. Совсем не поддельно, а по-настоящему. Ладонь степняка обжигала, и это было так хорошо, что вскоре он и сам рычал сквозь зубы, отпуская себя. Его пара закрыл глаза, дышал поверхностно: совсем устал. Уснёт вот-вот, бедняга, не привыкший, переполнен ощущениями.       Артемий наклонился, погладил пару по темным волосам, как неразумного телёнка. У столичного доктора дрожали ресницы, но он все же смотрел мутно, еще стараясь остаться в сознании.       — Ты идешь со мной, ойнон.       — Пойду?.. — тихо выдохнул Данковский, то ли спрашивая, то ли соглашаясь.       Оторвать его от постели пришлось уже после того, как сам оделся, и Даниил куклой повис в руках, расслабленно дал себя одеть, сонный, разморенный. Наверное, не отдыхал толком с тех самых пор, как песчанка ушла, а затем и лихорадка настигла. Теперь так и вовсе истратил последние силы, мог только в руки даваться и кое-как не засыпать. Артемий вывел столичного доктора на прохладный вечерний воздух, краем глаза замечая, что травяной невесты в доме уже не было. Значит, и всё готово.