Лучшее лекарство

      Даниила пришлось взять на руки: столицу совсем повело, едва на ногах держался, а чуть только необходимость пропала — прижался котенком к Старшине, носом уткнулся, задышал глубже, нежась. Бурах понес его мимо Горнов и Собора, замечая движение и свет в окнах Каиных; не иначе почувствовали и увидели, но разумно не рискнули вмешиваться. Не для них, пришлых, в степные обряды со своими правилами соваться. Даже если злодей Бурах уносил сейчас в ночь их драгоценного бакалавра. Даниил и не противился, устал слишком, всей новой своей сутью доверился менху.       Ночью твирь по-особенному пахла. Слаще чем днём, насыщенней, забивалась в поры. Неудивительно, что Даниил едва жив был, притих странно, прижался, размяк, и Бурах то и дело обеспокоенно поглядывал. Вдруг всё же ошибся, взял не своё, а тот и чахнет на глазах? Артемий упрямо сцепил зубы, шагая через травы к горящему вдалеке огню: глупости все это, чужая пара не пахла бы так сладко, по-родному, что голову кружит.       У костра их и вправду ждали, как Бурах и предполагал. Пришлось опустить Даниила на землю, мягко встряхнуть, чтобы глаза открыл и на своих двоих устоял.       — Смотри на меня, ойнон, — попросил мягко Артемий, усаживая пару на камень. — Я вернусь совсем скоро.       — Куда ты? — непонимающе спросил Данковский.       Пришлось действительно отойти, переговорить с одонгами и мясниками. Невесты в это же время окружили растерянного бакалавра, защебетали, веселясь. На темные волосы столицы опустился венок из трав и мелких-мелких полевых цветов. Данковский рассеянно потрогал украшение, но снять не рискнул, будто почувствовал, что так правильно и нужно.       Он огляделся, пользуясь тем, что запах Бураха ослабел, да и свежий воздух дал немного прояснить сознание. Вокруг был едва ли не весь Уклад, такого большого скопления мясников, одонгов и невест Данковский никогда ранее не видел. Сглотнув, Даниил понял — не сбежать. Схватят и вернут под белы рученьки откуда попытался бы удрать. Ещё эти невесты: хихикали, кружились, трогали мимолетно, то щеки коснутся, то плеча, то руки.       От их мельтешения начала кружиться голова, и Данковский был почти благодарен Бураху, когда тот вернулся, ласково шугая травяных невест.       — Что вы со мной сделаете? — заплетающимся языком спросил бакалавр. — Набаловался напоследок, теперь и на закланье можно, да, Бурах?       — Вот змей ядовитый, — хмыкнул Артемий, приподнимая его за локти и снова встряхивая, как тряпичную куклу. — Ничего с тобой не станется, идём. Или понести на руках?       — Ну уж нет!       Собрав остатки гордости и воли, Данковский на заплетающихся ногах пошел следом за менху. Тот придержал за локоть, не давая упасть и направляя. Наверное, светило науки из столицы выглядел смешно с венком на голове и мутным взглядом, но гаруспик не позволил себе ни единой насмешки. Это делало ему честь.       Бурах почему-то резко остановился, повернулся, глянув сверху вниз серьезно. Даниил непонимающе замер, покачнувшись с носка на пятку. Он не понимал, что от него хочет степняк, да и почему Уклад уставился на них, смолкнув, прекратив танцы. Лапищи менху опустились на плечи столичного доктора, уверенно сжимая.       — Даниил, — проговорил тот мягко. — Перед нашей землей и с расположения Матери Бодхо. Я говорю, что позабочусь о тебе и плоти от плоти твоей.       — Что ты несёшь!       — Твои слова? — испытующе глянул менху.       Вздохнув, Данковский понял, что ему бесполезно уже противиться. Эти степняки все равно добьются, чтобы он играл в их странные игры, иначе точно разорвут. Скорчив язвительную мину, Даниил неохотно ответил:       — Так и быть, Бурах, скажу, что всё сделаю, если закончишь этот фарс сейчас же.       Гаруспик улыбнулся так, будто хлебнул самого сладкого и мягкого твирина. Это вызвало нездоровые подозрения, что сыграл слишком на руку степняку, но не успел Даниил толком проанализировать свои слова ещё раз, как Артемий наклонился, нагибая голову. Сбоку подошла травяная невеста, сунув в руки доктора второй венок, только не из цветов, а из странных трав, имеющих такой тяжелый, терпкий запах… твирь? И почему только далась в руки.       — Надень, — поторопил его Бурах, глянув исподлобья.       Даниил сцепил зубы, по наитию не решившись спорить, только положил венок на светлые волосы, педантично поправил, чтоб держался ровнее. Артемий на это коротко улыбнулся, ухватил запястье, потерся носом о ладонь, лишенную защитной кожи перчатки. Щеки бакалавра припекло от такого жеста, тем более что весь Уклад был здесь, смотрел на них, изучал.       Тяжелая ладонь степняка опустилась на загривок, чуть сжала. Перед глазами потемнело, а тело тряхнуло, охватило жаром. Бакалавр пошатнулся, смутно ощутил, как Бурах обхватил его лапищами, прижал тесно к себе. От его запаха стало как-то уютно, спокойно, будто дома оказался и всё уже хорошо. Степняки снова запели, затянули свои песни, слышался сильный запах твириновых настоек. Что-то праздновали, но что именно, Данковский не мог понять, слишком затуманен был разум и слишком приятно было ни о чем не думать, дать гаруспику самому все решить, раз уж так рвался.       Бурах не мучил больше странными обрядами, усадил на травы, сам опускаясь рядом. Уклад праздновал, веселился и пил, более не докучая любопытными взглядами своему Старшине. Все-таки на свадьбе молодые должны были уделять время друг другу, раз благословила на то Бодхо. Артемий мягко потянул пару, и тот покорно привалился под бок, прикрыл устало глаза, сонный, как котенок, налакавшийся молока. Даже венок чуть набок съехал. Бурах лениво скользнул пальцами по щеке пары, поглаживая теперь уже своё, и вновь переключил внимание на праздник. Торопиться им было некуда.       Бурах внимательно глянул на такого уязвимого сейчас бакалавра. С цветами в волосах, едва соображающий, совсем вялый, он легко сейчас поддавался любому внушению, стоит только тронуть тавро на горячей шее. Не выпуская Даниила из рук, менху приготовился завершить обряд. Пора уже связать себя с невестой крепкими узами, такими, что не разорвать, и никто из степняков не посмеет даже похоронить раздельно. Для этого пришлось самому взять Даниила на руки и отнести на самый верх древнего кургана. Под ногами сменялись пропитанные старой кровью быков и невест ступени — разные обряды проводили менху на вершине земляной насыпи, к разным силам призывали, но одно всегда неизменно: курган связывал линии, завязывал новые узлы.       Укладывая Даниила на холодный жертвенный камень, Бурах внутренне колебался. То, что он собирался сделать, Данковский не одобрит. Он будет в ярости. Особенно, если узнает всю правду, а выяснит он её непременно. Пока бакалавр был слаб и плохо понимал, что происходит, Бурах прикасался к нему, второй раз уже за вечер снимая одежду столицы, такую непривычно стильную и модную. Укладу, впрочем, не полагалось знать, что менху уже брал невесту в этот день.       Даниил вздрогнул, когда холодные камни коснулись лопаток, взгляд его начал проясняться, отрезвлённый ощущениями. Пока Данковский не стал брыкаться, Артемий связал бледные запястья доктора сплетенной из савьюра бечёвкой, что подала покорно травяная невеста, закрепил за одно из четырёх колец, к которым обычно привязывали мощные копыта быков; даже если Даниил захочет, сил вырваться у него не хватит, вбитые в камень кольца не шелохнутся. Менху отступил, принимая из рук одонга подношение. Так требовали степные обычаи: за всякую невесту полагается щедрая плата, соразмерная силе невесты. Даниил был ценным. В широкой плошке были узелки трав, редкие рецепты, стоящие куда больше скота, которым обычно измеряли стоимость невест.       Данковский пошевелился, когда Артемий приблизился к нему, медленно опуская плошку перед жертвенником. Степняк заговаривал подношение на жутком своем, бурлящем, как болото, наречии, и Уклад подхватывал их монотонным шепотом, вводя в некий страшный транс. Бедра и спину неприятно холодило, и слишком запоздало бакалавр понял, что связан и оскорбительно наг перед всеми этими мордами червей, каменными лицами мясников и улыбающимися невестами.       — Бурах! Ты обещал все прекратить! — запаниковал Даниил, инстинктивно сгибая ноги. — Если ты решил меня так убить, то это совершенно не оригинально!       Под конец голос сорвался и охрип. Данковскому совершенно не нравились эти степные напевы и заговоры, не нравилось непроницаемое, мрачное лицо Бураха. Когда в руках степняка появился широкий костяной нож, горло Даниила сжало паникой. Скользя пятками по странно скользкому камню, бакалавр забился, дергая руки, и царапая кожу о колючую, крепкую бечевку. Узлы лишь сильнее впились в запястья, больно передавливая, перекрывая ток крови. Уклад смотрел на него, разглядывал всего, как привязанного к жерди тонконогого ягнёнка. Бурах шумно ступил, подходя ближе, и нож в его руке опасно сверкнул.       — Не смей, — заплетающимся языком пробормотал Даниил, тщетно извиваясь на камне, только острее ощущая свою беспомощность. — Не смей, слышишь? Сабуровы узнают, Каины, они на тебя всех собак спустят. Ты от этого не отбрешешься!       Бурах смотрел на невесту снисходительно, ему было жаль Даниила, такого напуганного и пристыженного. Однако готовить его к ритуалу пришлось бы долго, едва ли Данковский добровольно принял бы такую судьбу. Даже зная, что лихорадка сожжёт его слепленное заново тело. Такой тонкий, с белой, гладкой кожей, узкими бедрами, и ни единого шрама, ни единого следа, он похож на глиняную куколку, трепетно вылепленную и разглаженную пальцами заботливой матери для любимого сына. Сам изнутри себя порошками выжег, подготовил сырую кашицу для Бодхо, чтобы взялась, переделала по своему усмотрению.       Если бы упрямая кукла так не сопротивлялся, было бы совсем хорошо. Однако бакалавр метался, смотрел на нож и ругался, дикий, как пойманный в силки заяц.       — Не смей, если только тронешь, я пристрелю тебя!       Первым Бурах порезал свою руку. Кровь равномерно выступила, и он подцепил пальцами капли, наклонился, выводя тавро на исчерченном мышцами животе. Данковский уперто выкручивался и мешал, так что пришлось прижать его колени к жертвеннику, угрожающе поднести нож к белому горлу. Осознав опасность, Даниил дал нанести остальные тавро, пока линии не сложились в нужный узор: «послушание» на щеке, «ласка» под сердцем, «жизнь» в самом низу живота, еще с десяток мелких письмен, связывающих три узла между собой. Глаза Даниила влажно блестели, а сам он смотрел с такой обидой, непониманием и злостью, что Артемий едва заставил себя аккуратно порезать крепкое бедро, взять крови.       Собственные тавро менху нанёс сам: «обещание» поверх губ, «защита» на руки легла парно, «главенство» чуть выше переносицы, пачкая волосы. Слова закончились, и последние линии заговора сплелись вместе с хором Уклада. Неторопливый напев обволакивал, как мягкое одеяло, и жалко, что Даниил не понимал, не чувствовал, только дрожал, пытаясь брыкаться, смотрел отчаянно, зло. Бурах спокойно подхватил его худые ноги под колени, устроился между ними. Присутствие Уклада не смущало, все они здесь как единый организм, выдох Степи, лишь Даниилу дурно, и бедная кукла, он зашелся возмущенным вскриком и поскуливающими обвинениями, едва Бурах взял его, едва расстегнул пуговицы на штанах.       — Ублюдо-ок, — протянул Данковский, и в уголках глаз у него заблестели злые слёзы. — Дай только карабин, ох… пристре… ах!       Даниил невольно прогнул спину, и Бурах улыбнулся про себя: понял уже, как нравится невесте, брал сильно, крепко, так, чтоб до упора, и только вздыхать и стонать мог. Его бедная кукла горел и плавился, снова менялся, будто плоть отзывалась на нанесённые знаки. Бурах заявлял права каждым толчком в податливое худое тело, каждый раз, когда его охватывал потрясающий жар, а естество сжимало. Даниил все еще отчаянно дергал руки и мотал головой, водил взглядом, с ненавистью смотря на Уклад. Для них это было не унижение, но сакральное действие, когда менху пользовался благосклонностью Бодхо, принимал её дар, как Исидор когда-то. Артемий прикрыл глаза, отдаваясь только ощущениям, и пьяное удовольствие растекалось по жилам от каждого уверенного движения, каждой ответной дрожи и несдержанного выдоха. У Даниила и вечером-то сил уже не оставалось, а сейчас он бился из последних, отчаянных сил, но не мог не принимать Служителя. Когда Данковский пытался оттолкнуть худыми ногами, бедра его против воли только шире раскрывались, когда царапал и тянул бечевку из савьюра, та лишь крепче стискивала белые руки, когда пытался ядовито выплюнуть проклятье или угрозу, срывался на жалкие поскуливания и вздохи. Вот она — дурманящая сила Степи. Пугала, но деться некуда, есть только ритуал и нетерпеливо берущий его молодой Бурах.       Выносливости у Артемия было много, и как бы он ни хотел быстрее закончить, но удалось ему это только когда Даниил уже почти совсем затих, уткнувшись лицом в изгиб руки. Ответом на его хриплый выдох послужила мелкая дрожь невесты, и так он сжался, что Бурах сам вздрогнул, спустил все до капли, как и принято. Понять, в каком состоянии Даниил, ему было трудно: глаза прикрыл и отвернул лицо, упрямая бестия. С трудом приведя себя в порядок, Артемий тронул покрытый испариной лоб Даниила, бормоча на степном, что его он теперь, что принял дар, и если Бодхо угодно за какие прегрешения его отнять, то пусть сейчас же это сделает.       Степь мирно колыхалась морем трав, и ничего не произошло. Уклад взорвался криками, шумом, звоном и откуда-то даже заиграла музыка. Бурах улыбнулся: сегодня Уклад будет праздновать до самого утра, и, к счастью, сам он может пока уйти, да и не нравится ему, чтобы дольше необходимого Данковский мучился от внимания к себе в непривычной ему роли. Незаметно для всех, Артемий достал из нагрудного кармана заранее припасенный шприц и ампулу. Даниил устало повернул голову, мутным взглядом наблюдая, как Бурах набирает мерадорм. Ухватив руку Данковского, крепко сжал, чтобы не брыкался, и ввел внутривенно, удивляясь внутренне, что столичный доктор никак это не прокомментировал. Только глаза закрыл, и вскоре отрубился, о чем Бурах мог утверждать по медленному дыханию и замедлившемуся пульсу. Данковскому необходим был сейчас долгий и крепкий сон, раз всё закончилось.       Наконец, можно было отвязать бакалавра, невольно рыча, когда увидел, насколько тот истер себе все запястья. И все же примешивалась к раздражению доля восхищения: только Даниил мог выглядеть таким полным достоинства, даже расчерченный тавро, со стертыми запястьями и испачканными бедрами, по которым потекло, едва доктор обмяк. Пачкать одежду кровью и прочим Бурах себя заставить так и не смог, а потому скатал одежду Данковского и сжал подмышкой. Пришлось расщедриться и снять с себя рубашку, которая как раз была велика столице, да так что скрыла все необходимое. Осторожно подняв Даниила на руки, и внутренне наслаждаясь этой тишиной, запахом степи и легкостью пары, Бурах еще раз оглянулся на празднество; Уклад гордился им, восхищался, признавал его лидерство и правоту. Невольно, но своим существованием Даниил только укрепил позиции своего врага. Бурах глянул на бледное лицо с крупным, волевым подбородком и запавшими от усталости глазами, и ощутил жалость — его враг стал частью так ненавистного ему Уклада, и едва ли даже Каины дерзнут вмешиваться.       До Омута было близко, но, пользуясь покровом ночи, Артемий предпочел прогулку до Дубильщиков. Ему хотелось домой.