Всегда далеко

Until it's over The night is young, the night is ours Until tomorrow.*

      Вокруг Нико всегда много женщин.       Знакомые, коллеги, подруги, девушки на одну ночь и даже постоянные любовницы. Льюис знает об этом и совершенно точно не ревнует Нико. Не то чтобы он считает происходящее между ними чем-то особенным, но и не под какие рамки это не попадает тоже. В конце концов, если он начнет ревновать Нико к его кратковременным, ничем не угрожающим даже браку Росберга связям, то потом останется только приревновать к самой его жене. А это уж точно будет полным провалом.       Льюис смотрит на Вивиан, которая сейчас стоит точно напротив. Они неожиданно встречаются на свадьбе общих друзей. Льюис даже не задумывается о списке приглашенных, когда едет туда буквально на пару часов, чтобы успеть поздравить молодоженов, а после — сразу в аэропорт на рейс до Сингапура. Впереди у него довольно непростой уик-энд, а позади выматывающие перелеты из Шанхая в Нью-Йорк и обратно в Европу. Хэмилтон слишком занят выходом собственной линии одежды, чтобы успевать еще думать о таких мелочах, как Нико и его супруга. Так продолжается ровно до момента, пока они не пересекаются взглядами посреди террасы арендованной под празднество виллы на берегу моря.       Льюис смотрит на Нико, мгновенно оценивая того взглядом, выхватывая мелкие детали: из одежды — как всегда идеальный костюм, на запястье — часы, в руках — бокал игристого, который пальцы сжимают чуть нервно в тот момент, когда на губах мелькает едва уловимая улыбка. Льюис хмыкает, чуть приподнимает брови. Нико делает неопределенный жест рукой, зачем-то смотрит на время, и Льюису кажется, что тот волнуется. Это еще больше веселит Хэмилтона, а уж когда Вивиан одергивает мужа, явно не понимая куда он так сильно отвлекся, Льюис не выдерживает и практически смеется над абсурдностью происходящего. Нико наконец возвращает всё внимание супруге и стоящим рядом с ними гостям. Он вновь смеется, и наигранность его улыбки даже почти не бросается в глаза. Льюис отворачивается. Он не хочет видеть Нико таким. В его памяти еще играют красками картинки совсем другого Нико.       Его Нико.              Они лежат в постели совсем близко друг к другу. Льюису кажется, будто он всё еще окутан жаром Нико. Со всех сторон чувствуется обволакивающее тепло, которое, он уверен, не исчезнет даже если отодвинуться на самый край широкой кровати. И Льюис бы даже проверил эту мысль, не будь он настолько, почти до опустошения расслаблен — ни сил, ни желания шевелить даже пальцем. Сейчас, когда по телу всё еще волнами проносятся отголоски несколько минут назад испытанного удовольствия. Когда неясно, это ты дрожишь или лежащий рядом Нико. Когда ощущения еще поделены на двоих, а потому чувствуются в сто крат острее. Именно в этот момент Нико вдруг тихо говорит:       — Знаешь, я ходил в гей-клуб.       — Что? Зачем? — Льюис непонимающе хмурится.       — Хотел кое-что проверить.       Мгновенно оставив все мысли об усталости, Льюис приподнимается на локте в попытке заглянуть Нико в глаза. Тот бросает в ответ быстрый взгляд и глубоко вдыхает.       — И как?       — Проверил, — выдыхает Росберг. — Мужчины меня не интересуют.       — Да ну?       Наигранно-удивленным тоном спрашивает Льюис и не дожидаясь ответа подается вперед, одной рукой обнимает Нико, проводит вдоль тела, сбоку на живот и ниже. Прижимается, чувствуя, как под пальцами в этот момент зарождается вторая волна возбуждения. Нико резко выдыхает, смотрит нечитаемым взглядом. Льюис не успевает заметить, когда его обнимают в ответ, притягивая ближе.       — Совершенно в этом уверен, — произносит Нико почти спокойно.       — То есть вот этого, — Хэмилтон многозначительно хмурится и сильнее сжимает в ладони под простынёй самое чувствительное место на теле мужчины, — тебе недостаточно, чтобы понять?       — Видимо, нет... — улыбается Нико.       Одной рукой он продолжает гладить спину Льюиса, в то время как пальцами второй касается его лица, проводит по лбу, словно желая стереть с него напускное недовольство. Прикосновения вовсе не нежные, скорее требовательные, с нажимом, но Льюиса ведёт от этого похлеще самой приятной ласки. Он закрывает глаза, чувствуя движение пальцев по векам, к носу и чуть ниже — вдоль линии губ, а после — по щеке и вверх. Ладонь зарывается в чуть отросшие, сейчас абсолютно растрепанные волосы. Нико притягивает его ближе, но прежде чем поцеловать, почти касается чужих губ и произносит:       — То, что меня интересуешь ты, я давно уже понял. Но хотел убедиться, насколько это повлияло на мое восприятие мужчин в принципе.       — И что, мне уже пора начинать ревновать? — шепчет Льюис.       — Не думаю.       Нико окончательно сокращает расстояние между ними, но вместо поцелуя Льюис вдруг оказывается прижатым спиной к постели. Нико резко переворачивает их и нависает сверху.       — Хотя ты мог бы, конечно, иногда показывать мне свои чувства, — заканчивает он свою мысль.       — Чувства, серьезно? Помнится, я сказал как-то, что люблю тебя, а ты даже не смог на это ничего ответить.       Льюис не выглядит недовольным, лишь констатирует факт. Как, впрочем, и Нико. С минуту они внимательно смотрят друг на друга, как будто до этого не провели несколько часов на предельно близком расстоянии. Хэмилтон хочет еще что-то добавить, дабы уже закончить этот мало уместный диалог, но Нико опережает:       — Хочу, чтобы ты понимал. Для меня признаться в любви — это слишком личное, близкое… А наши отношения, они... — он сбивается, не зная, как продолжить.       — А наши отношения не очень личные? — Льюис фыркает, глядя на Нико, и вдруг подается бедрами вперед в характерном движении. — Это для тебя недостаточно близко?       Нико резко выдыхает, чувствуя проснувшееся с новой силой возбуждение. Он никак не может привыкнуть к тому, какое влияние на его тело и мозг оказывает близость Льюиса. Наверное, тех пары раз, что были между ними, чертовски недостаточно. А потому он не может и не хочет больше думать. Прижимается ближе к Льюису, который обхватывает его ногами, тянется губами к губам и наконец целует глубоко и долго, пока хватает воздуха, а после шумно дышит и утыкается лицом в плечо, скрывая взгляд и эмоции. Нико обнимает его, гладит по волосам и говорит тихо:       — Наверное, это даже слишком близко...              Льюис встряхивает головой, прогоняя непрошенные и совсем неуместные сейчас воспоминания. Он пытается отыскать взглядом Нико, но вокруг слишком много людей, и четы Росбергов среди них совершенно не видно. Он скользит взглядом по приглашенным. Кому-то улыбается, кому-то кивает, но по большей части не задерживается ни на одном лице дольше, чем на пару мгновений. И вот, наконец, боковым зрением замечает знакомый силуэт.       Нико открывает дверь и скрывается внутри здания. Недолго думая, Льюис следует за ним, заходит в просторный холл, вновь теряет Нико из виду, но уже скоро догадывается, куда тот мог пойти. Несколько шагов по празднично украшенному розовыми и белыми цветами помещению, потом небольшой коридор и дверь в уборную. Льюис стучит, вдруг резко теряя всю уверенность в правильности своих действий, но не успевает развернуться и уйти. Дверь распахивается, и перед ним оказывается Нико. В руках у него салфетка, а по лицу стекает несколько капель, будто бы он умывался, но не успел как следует вытереться.       — Льюис, — то ли вопрос, то ли утверждение, Хэмилтон не разбирает интонации.       Он снова быстро оглядывает коридор, совершенно точно пустой в это время — все гости собрались в саду на торжественном ужине — и одним движением, чуть оттолкнув Нико, заходит в туалет и закрывает дверь. Защелка с характерным звуком отрезает их от внешнего мира, и им не нужно думать дважды прежде, чем оказаться на расстоянии всего лишь нескольких сантиметров друг от друга.       Льюис жадно осматривает до дрожи знакомое лицо. Поднимает руку и проводит по небритой щеке, на мгновение замирает, а потом резко толкает Нико к стене и сам вжимается в него всем телом.       — Что ты делаешь? — Нико совершенно не против этих действий, но не может молчать.       — Как что? — наигранно удивляется Льюис, уже шаря по пиджаку Росберга в попытке расстегнуть пару пуговиц. — Ты сам говорил, что я должен показывать свои эмоции. Вот я и показываю. Увидел тебя и понял, что безумно скучал.       Пуговицы наконец поддаются.       — И поэтому ты решил зажать меня в туалете? Как прозаично, Льюис.       — Прости, но из меня хреновый романтик, — руки забираются под пиджак, сжимая объятия.       Нико не успевает ничего ответить и почти теряется под напором Льюиса, его сильных рук и влажных губ. Языки сплетаются в полубезумном поцелуе, от которого голова идет кругом. И стена позади Нико оказывается как нельзя кстати. Он облокачивается на нее, чуть расставив для удобства ноги, тянет Льюиса на себя, и тот почти ложится на него, если такое вообще возможно в вертикальном положении. Но Нико уже ничему не удивляется: все чувствительные рецепторы на его коже буквально горят, требуя всё большей близости с этим человеком. Льюис тем временем, как может аккуратно, расстегивает подрагивающими пальцами верхние пуговицы на рубашке Нико, целует чувствительное место под ключицей и пытается что-то сказать, но тут же сбивается с мысли.       — Черт, — выдыхает он.       — Эй, всё в порядке? — Нико заставляет его поднять голову.       Они смотрят друг на друга искрящими безумием взглядами. Льюис неосознанно облизывает вдруг ставшие сухими губы, Нико следит за каждым его действием и тихо стонет. А Льюису в этот момент невероятно хочется сделать хоть что-нибудь, оставить какой-то знак на теле этого мужчины, чтобы каждый при взгляде на него понимал, чем именно и с кем он занимался в туалете в то время, когда должен был сидеть рядом с женой на ужине в честь свадьбы своего друга. Но ничего из приходящего на ум он позволить себе не может — не здесь и не сейчас. Не в этой маленькой душной комнатке. А потому лишь поднимает руку и треплет Нико по волосам.       — Пиздец твоей укладке, — смеется Льюис, рассматривая результат своих усилий. Теперь, он уверен, Нико как минимум придется объяснять проницательной Вивиан, что произошло с его прической.       Нико лишь улыбается в ответ и вовсе не кажется раздосадованным. Он снова наклоняется к лицу Льюиса, целует уже спокойнее, обнимает еще раз и слышит на ухо тихое:       — Жалко помадой не пользуюсь, — бормочет Льюис. — След от губ на воротнике рубашки очень бы хорошо дополнил твой идеальный костюм.       Нико отстраняется и вновь смотрит ему в лицо.       — Это так важно для тебя, оставить на мне свой отпечаток?       — Да ну, ерунда, забудь, — фыркает Льюис и, освободившись от рук Росберга, отходит на пару шагов назад. — Мне, пожалуй, пора. А то на самолет опоздаю.       — Пора... — подтверждает Нико и смотрит долгим внимательным взглядом.       — Ну пока, созвонимся, встретимся, — бросает тот и, проведя пару раз вверх-вниз по собственной одежде, которая почти не пострадала от действий Росберга, не глядя на него, скрывается за дверью.       Нико еще пару минут стоит и не шевелится, словно сроднившись со стеною сзади. Самые разные желания проносятся в голове, одно другого хуже: догнать Льюиса, не дать ему уехать, самому улететь вместе с ним. Что угодно, только бы остаться рядом еще ненадолго. Он душит в себе эти чувства. Сжимает губы, с силой зажмуривает глаза, а после наконец отрывается от стены и поворачивается в сторону большого зеркала. Приводит в порядок свой немного измятый от слишком активных рук Льюиса костюм, включает воду, еще раз умывает лицо и приглаживает ладонью волосы. Смотрит долго на свое отражение, пробует улыбнуться привычной дежурной улыбкой и лишь потом выходит из уборной.       Льюиса, конечно, уже нигде нет. Нико выходит в вечернюю прохладу сада, проходит мимо праздничных столов, сквозь толпу шумных, уже изрядно повеселевших гостей, подходит к парапету террасы и долго смотрит вдаль. Примерно туда, куда сейчас уехал Льюис. Аэропорт Ниццы всего в паре десятков километров отсюда, так что Нико не составляет труда представить путь Льюиса во всех подробностях. Где-то позади слышится привычный голос Вивиан, которая уже вот-вот должна заметить мужа и подойти. Нико спиной чувствует взгляд, но на него смотрит совсем не тот человек, которому уже давно посвящены все мысли в его голове.       "Мне уже пора начинать ревновать?" — всплывает непрошенное воспоминание, и Нико улыбается самому себе. Он никогда не скажет Льюису, насколько бессмысленно ему ревновать к кому-либо. Насколько всепоглощающе тот завладел всеми его чувствами. Насколько сам Нико готов отдавать ему, ничего не прося взамен. Льюису лучше никогда этого не знать. Как и того, насколько сам Нико одержим ревностью к своему не то все еще слишком близкому другу, не то уже давно возлюбленному.       Нико знает — у Льюиса нет постоянной девушки. Но у него есть целый мир. Мир, который при первом же капризе готов пасть к его ногам. Нико не ревнует ни к кому конкретно. Его ревность гораздо более глубже и опустошающе.       Нико ревнует Льюиса ко всему миру.