В постели с врагом

      Я до сих пор не мог смириться с тем фактом, что моя жизнь уже навряд ли будет прежней. Казалось бы, что буквально вчера я помогал матери в саду, скакал на лошади и читал книги. Теперь я могу благополучно с этим попрощаться.       Ночью я плохо спал, даже когда мне наконец удавалось угомонить свои мысли. Постоянный шум дождя и ветра никак не желал отходить на задний план. Был бы я у себя дома, то скорее всего, натянул бы на голову одеяло, а позже добавил сверху ещё и подушку, но из подручных средств у меня ничего не было. Заснуть я так и не смог, пока уже под утро дождь не превратился в тихую морось.       Сквозь щель был виден густой туман. На секунду мне показалось, что небо смешалось с землёй. Я почувствовал, как на меня накатывает клаустрофобия.       Дверь с грохотом распахнулась. Солдаты пнули старика, мешавшего им пройти. Они шли за мной. Мир словно рухнул у меня из-под ног. Моё тело замерло в муке — неподвижное, будто срослось с землей.       — Встать, — резко сказали они мне.       Меня не толкали и не держали, как было вчера. Несколько раз проморгав, я старался привыкнуть к яркому свету. Меня мучали вопросы, и, в основном, они остались прежними. Я испугался, что они станут сопровождать меня всю дальнейшую жизнь.       Меня отвели в ту же палату, что и вчера. Сложно было сказать: хотел ли я увидеть в ней того парня, или же пусть это будет другой человек.       Я усмехнулся своим словам: «другой человек». Скорее «другой немец, который будет не прочь пустить пулю мне в лоб».       Стараясь справиться с нервами, я сделал нерешительный шаг. Ощущение «ватные ноги» активировано. Обстановка совершенно не изменилась. Снаружи шатёр кажется маленьким, но внутри по-прежнему много пространства. Света почти нет, и мне с трудом удаётся разглядеть что-нибудь.       — Проходи, — раздался позади меня голос.       От неожиданности я вздрогнул и тут же обернулся. Это был тот блондин.       Я стою перед ним страшно смущенным и жалею, что не имею способности испаряться. Взгляд его становится пристальным, и он вовсе не собирается его отводить. Внезапно у меня сводят мышцы где-то в глубине живота. Я отвожу глаза и упираюсь взглядом в его чёрный мундир. Если он и заметил мою реакцию, то ничем это не выдал.       — Сядь, — он указывает на стулья позади меня.       «Диктатор» — тут же мелькает мысль у меня в голове.       Он сидит в пяти дюймах от меня, совершенно невозмутимо. От него веет бесстрашием и гордостью. Глупо было бы предполагать, что он может испытывать страх рядом со мной. Кто я вообще? Подросток-фермер всего лишь.       Он склоняет голову набок и внимательно на меня смотрит. Единственное, что я могу делать — это ждать его действий. Он будто мучает меня.       — Твоё имя, — говорит он.       В его словах нет агрессии или отвращение. Обычно, нацисты не ведут себя так с заключенными и вообще — с людьми.       — Хью.       Из-за жажды в горле пересохло и мои слова не оказались четкими. Будто прочитав мои мысли, он достал из-под плаща флягу и протянул мне. Послушно взяв её, я сделал глоток, затем ещё один побольше, я с удивлением обнаружил, что и в самом деле чувствую сильную жажду. Не успел оглянуться, как выпил всё до дна.       Стараясь не поднимать глаза, я вернул вещь. Он всё также сидел с непринуждённым видом. На секунду подняв голову, я встретился с серыми, полными уверенности, глазами. Сердце замирает. На его губах мелькает тень улыбки, а глаза сияют от смеха, как будто он наслаждается какой-то, одному ему понятной шуткой.       — Сколько тебе лет? — как ни в чем не бывало спросил он.       — Семнадцать, — бормочу я.       Его голос тёплый и низкий, как растопленный шоколад. Я перевожу дыхание и закрываю глаза, чтобы собраться с мыслями. Сердце выстукивает бешеный ритм, от пристального взгляда серых глаз я почему-то краснею. У меня отнимается язык.       — Мне нужен конюх, — произносит он. Его взгляд невозмутим, но задумчив. — С лошадьми умеешь работать?       Я делаю слабый кивок.       — Поедешь со мной.       Он улыбается так, словно ему известен какой-то большой секрет. И, разумеется, этот секрет мой. Он резко встает и широким шагом направляется к выходу, при этом говоря что-то на немецком.       Трудно было сказать, рад ли я был этому подарку судьбы. Ничего всё равно не изменилось — моя жизнь до сих пор висела на волоске от смерти, даже в качестве конюха. Но я до сих пор не мог понять: почему именно я?       Покинув палатку, на меня тут же наставили оружие. Не думая, я поднял руки. В ту же самую секунду я пожалел об этом. Левое плечо стало неприятно саднить. Из груди отчаянно рвётся всхлип, и, я, давясь, глотаю его.       Мужчина из толпы подошёл ко мне. Он пристально посмотрел на меня, его карие глаза казались огромными, глубокими и полными ненависти. Он поднял руку и ударил меня по лицу. Я наклонился, но не упал. На кратчайшее мгновение мои губы приоткрылись, и я выплюнул скопившуюся кровь на землю.       — Грязный щенок, — выплюнул он по-английски.       И тут же всё закончилось. Немец отстранился от меня, всё ещё прожигая меня взглядом. Раздался выстрел. Я беглым взглядом осматриваю своё тело на причинённые увечья, но ничего не нахожу. Мужчина застывает с выгнутой спиной. Кровь хлещет из раны в его животе. Пятно крови расплывается на плече. Я моргаю, и пронзительные алые пятна вспыхивают на моих веках. Он падает, сперва на колени, безвольно свесив руки, затем на живот, словно тряпичная кукла. Он не шевелится и не дышит.       Появилась самодовольная ухмылка. Спрятав оружие в кобуру, блондин шёл в мою сторону. При виде его я впал в оцепенение. Грубо схватив мою руку, он оттащил меня в машину при этом что-то яростно выкрикивал на немецком. Дверь передо мной с грохотом захлопнулась, но он не торопился садиться в неё. Боясь сделать неверное движение, я так и застыл неподвижным, даже не смотрел в его сторону.       В салоне, кроме водителя, испепеляющего меня взглядом, никого не было. Видимо, идея сохранить мою жизнь была не общей, и, по всей видимости, никто её не одобрил.       Через несколько минут блондин сел в салон рядом со мной. Неожиданно вздрогнув, я незаметно для себя придвинулся ближе к двери. Он косо взглянул на меня, но ничего не сказал.       Запоминалось странное чувство одновременной тяжести и лёгкости в голове, когда мы промчались через невысокий перевал и стали отражаться знакомые места моей деревни. Но только родным домом теперь это было не назвать. От зданий оставались только догорающие балки, животных забрали, а посевные поля собраны. Оставшихся у меня эмоций не хватило на разочарование. Я безучастно смотрел на удаляющийся «мёртвый город», и до меня дошло, что теперь это место для меня навсегда таким и останется. Низкорослые кусты, поля, усеянные растениями и овощами, несущаяся голубая река — всё это теперь навсегда останется мёртвым.