Love Crime

Яков Петрович Гуро был чертовски влиятелен и силён. Настолько, что со своего пути и пути Общества мог смести любого, словно пешку с шахматной доски - а если бы постарался, то и самого ферзя. Но тем, над чем он влияния не имел (как ни прискорбно для него же) - были собственные, пусть и скрытые ото всех, чувства к юному писарю - а теперь почти успешному писателю. Гуро, вместо того, чтобы ломать голову над проблемами Общества на заседаниях, как остальные, тщетно пытался выгнать Гоголя из головы, стереть в порошок, отчего пустым взглядом буравил стену перед собой и немало озадачивал тех, кто замечал в нем перемены. И ведь не заметить их было ой-как трудно. Яков Петрович почти лишился сна, и не помогали ни советы о перестановке мебели, ни прописанные врачами микстуры для душевного покоя. Не помогало абсолютно ничего, и, промучившись очередные сутки со звенящей болью в пульсировавших висках, Гуро решительно отдал себе приказ - необходимо было переходить к действиям. Найти Гоголя, когда он мало-помалу начал становиться все известней, было отнюдь не сложно - вопрос стоял в том, чтобы для начала переманить его на свою сторону, на что в прошлый раз он ответил безоговорочным отказом. «Я не хочу иметь дело с таким человеком, как вы...» Фраза непрестанно крутилась в голове за утренней чашкой кофе, когда Яков продумывал свои первые действия на несколько шагов вперёд в случае вероятной неудачи. Он уже начал наводить справки пару дней назад, скорее машинально, ещё не отдавая себе отчёта в том, как будет действовать, и будет ли действовать вообще. Терять людей, пусть даже навсегда, Гуро в силу своего положения обязан был уметь, и умел. Подняв потухший взгляд с опустевшей кофейной чашки на дальний угол стола, он повёл бровью - ещё со вчерашнего, как вспомнилось ему в тот миг, вечера там лежал конверт. Потянулся к нему, вскрыл - содержимым оказался список писателей, которые должны были присутствовать на предстоящем очередном литературном вечере. Яков Петрович редко посещал такого рода мероприятия, предпочитая проводить время с книгой наедине, ведь суеты и людей, если это не касалось его поручений, он не терпел. Теперь же он был обязан там появиться - тем более, что имя Николая Васильевича, знакомого ему ещё хрупким и загнанным писарем, чернело на одной из первых строчек. Но неприятная мысль стала болезненно отравлять голову: найти-то он его, конечно, найдёт, и не раз, если потребуется, но что он ему скажет? Подумайте, дескать, ещё раз над предложением? Гуро было известно, пусть и не из самого достоверного источника, что Александр Сергеевич уже успел подобрать Гоголя к своим рукам, а руки у того были цепкие. Применять насильственные методы Якову Петровичу тоже не хотелось, и он стал судорожно думать: времени у него было ровно до вечера. Которое, впрочем, пролетело с невероятной скоростью - вот уже Яков Петрович педантично поправлял лацканы пиджака перед выходом из дома, успев в последний миг захватить шляпу - вечер стоял пасмурный: того и гляди, начнётся дождь. Уже выйдя на свежий воздух, он накинул пальто, не застегнув, и направился в нужную сторону. Бричку он брать не стал, специально выйдя пораньше ради прогулки. Зачатки сценария собственных действий у него уже были, но Гуро надеялся, что на улице по пути удастся подрихтовать желаемое, обдумать все еще раз. Он вновь задавал себе вопрос: зачем это? Для чего? И, к сожалению, ответить на него окончательно так и не смог. Едва ли ощутив за тяжелыми думами почти закончившийся отрезок пути, Яков Петрович поднял взгляд, устремлённый до этого на сырую брусчатку дороги, на темневшее и наливавшееся свинцовой тяжестью петербургское небо. Он глубоко вдохнул, ощутив лёгкими мокрый воздух, машинально закусил губу и устремился к приглашающе открытой двери, неподалёку от которой уже стояли и что-то бурно обсуждали незнакомые (хотя в этом до конца он уверен не был) люди. Яков Петрович вошёл внутрь, ни с кем не переглядываясь, и с присущей ему неисправимой элегантностью скинул пальто. Зал уже наполнялся: кто-то, перешептываясь, уже сидел на местах, кто-то искал глазами друзей или знакомых и махал им рукой, но Гуро тенью проскользнул вглубь, где, впрочем, обзор открывался наилучший, и стал ждать. Ему казалось, что тиканье невидимых часов раздавалось у него в голове, отдавая в виски. С каждой минутой ожидание становилось все более невыносимым, все более тягучим, словно бы резиновым, и Яков Петрович потянулся к полупустому пузырьку во внутреннем кармане пиджака, который прописал ему доктор накануне. Со сном не получилось - проверял, не помогло - может быть, получится с нервами. Приторно-горькая капля легла на язык, отдавая спиртовой настойкой одному черту известных трав, и Гуро закашлялся, прикрыв губы ладонью. Хотелось сплюнуть, но не позволял этикет - а запить, как назло, оказалось нечем. Он выдохнул, откинувшись на бархатную спинку приставленного к самой стене стула, и взглянул на часы. Вот-вот уже начало - не задерживайте, бесы! Яков Петрович выпрямился, расправил плечи, поправил пиджак, тонкими пальцами оттянув ткань манжет, и устремился взглядом в центр. Николай стоял за стеной, украдкой наблюдая за гостями в наполняющемся зале, и на краткое мгновение ему почудился в самом дальнем от него углу силуэт самого... Якова Петровича. Или не почудился? Гоголь тоже который раз осознавал, что не мог выбросить Гуро из головы. Успел, себе на беду, привязаться, как глупый мальчишка к любимому учителю. А услышав тогда, в гостиной, изложение Яковом Петровичем его плана, осознав, что все было подстроено изначально, Гоголь ощущал себя преданным, выброшенным и опустошенным. И ведь дернул его черт тогда отказать, ответить роковым «Нет» на предложение, которое было способно перевернуть всю его, казавшуюся самому Николаю донельзя жалкой, жизнь. А после прозвучала угроза, сказанная мягко и вкрадчиво уже засевшим в подкорке голосом. Нет, Гоголь не боялся - чего ему бояться? Только лишь метался от стороны к стороне, от одной тайной организации к другой у себя в голове. И даже если Пушкину он мог по-приятельски обьяснить, мол, глупая была затея, и лишние проблемы не нужны, то просить Гуро и убеждать его, что он передумал, будет крайне глупо - да и в его Общество берут только самых благонадежных, каким после прошлого решительного отказа Гоголь, конечно же, уже не являлся. Неприятные мысли мешали сосредоточиться на почти готовом начаться выступлении, строчки рукописи мешались между собой, слова скакали из одного предложения в другое, и это едва ли позволяло пробежаться глазами перед текстом ещё раз. Вот-вот начинавшийся литературный вечер волновал его - представлять публике новое произведение тревожно для каждого, кроме, пожалуй, Пушкина - хотя и тот опрокидывает иной раз рюмку для храбрости перед выступлением. И что-то темное, уже почти забытое после возвращения из Диканьки подсказывало ему, что что-то непременно должно было произойти, что вечер этот не будет таким, как прежние. И, что настораживало больше всего, Гоголь не мог назвать это предчувствие хорошим - только явным и абсолютно точным. Он вновь оглядел исписанные листы с тем, что намеревался представить и судорожно вздохнул. Для Гуро вечер проходил, как в тумане - он все тщательнее выстраивал в голове цепочку событий, совершенно не слушая зачитываемые писателями произведения, прерываемые аплодисментами. И только тогда, когда настала очередь Гоголя, его сегодняшней жертвы, которую он был обязан заманить в свои сети, Яков Петрович, наконец, вырвал себя из размышлений. Надвинув на глаза очки, он стал пристально смотреть - внешний вид порой говорит за человека многое из того, что тот пытается скрыть - и увидел Николая, который, пусть и старался это скрыть, от волнения едва ли не трясся. Это облегчало задачу - Гуро усмехнулся, вздохнув спокойно, ведь в таком состоянии юноша куда более податлив на убеждения. С нескрываемым удовольствием Яков Петрович расслабил до того напряженные плечи, и стал вслушиваться в текст, вновь приятно удивляясь таланту молодого писателя. Гоголь едва мог поднять глаза - боялся осуждения и неприятия в глазах публики, боялся толпы (хотя людей было не так уж и много), боялся подтверждения собственной догадки. Выхваченный из круговорота суеты знакомый силуэт дознавателя, вполне возможно, лишь додуманный воспалённым сознанием, не покидал мыслей, отчего голос только пуще дрожал при чтении. Аплодисменты раздавались громовыми раскатами в голове, словно шумовая атака, даже тогда, когда Николай уже отдал очередь следующему. Яков Петрович, до того сидевший неподвижно, вскинул руку и взглянул на часы, умело сыграв для окружающих его гостей роль спешившего занятого человека, и, вежливо кивая головой, проскользнул такой же неуловимой тенью к выходу, где без труда нашёл глазами коридор, ведущий к другим помещениям. Он надеялся, что Гоголь находился в одном из них - подсказывало чутьё и банальная логика - и Гуро не ошибся. Николай бледной и замученной тенью прислонился к стене, прижимая к себе листы дрожащими руками. Яков Петрович усмехнулся: ну хоть что-то не меняется. – Николай Васильевич! Признаться-с, вы вновь меня удивили. Браво, браво, - Привычным, с ноткой театральности тоном поприветствовал его Гуро - и никто бы никогда не догадался, что фраза им всего лишь умело сыграна. - Когда издаётесь? Выкупил бы весь тираж, да такую красоту нужно в массы, и как можно больше... Николай не поверил собственным ушам. «Не почудился силуэт...» - проскользнуло в голове, когда он судорожно обернулся на знакомый голос. Он сглотнул, пытаясь сообразить, что сказать в ответ, пока Яков Петрович уже оказался в шаге от него. – Вы..? Н-не ожидал... Вас увидеть. - Хотя, пусть Гоголь и боялся признаться в этом сам себе, давно хотел, и хотел до сумасшествия. - Яков Петрович, я... Гуро остановил его дрожащую речь элегантным движением руки, миг спустя элегантно лёгшей на плечо писателя. – Я, собственно, по какому делу-то - вам прекрасно ведь известно, Николай Васильевич, что такого рода мероприятия я не посещаю... Почти. - Яков Петрович улыбнулся, сверкнув взглядом прямо в глаза Гоголя, все так же светившиеся небесно-голубым даже в тёплой полутьме. - Ради вас, честно сказать, выбрался-с. Дела, дела... Ах вот. Хочу повторить своё предложение вам - нет-нет, не отвечайте сейчас! - Гуро предотвратил вот-вот готовый вырваться отказ. - Пройдёмся? Нахожу ночной Петербург завораживающим зрелищем и полагаю, что вы со мной согласитесь. Гоголь машинально кивнул, не отдавая себе отчета в том, что попался на умело заброшенную удочку, отчего Яков Петрович, внутри ликуя, вновь растянул губы в улыбке и подхватил писателя за локоть, медленно ведя к выходу. И Николай не мог не поддаться - возникла было в голове мысль отдернуть руку, оттолкнуть - но Гоголь был не в состоянии воспротивиться. Тем более, что недавние думы о том, что зря он отказался в прошлый раз, не позволяли ему вот так развернуться и уйти. Хотя бы послушать Якова Петровича ещё раз он был обязан. Свежий воздух, пахнущий сыростью, ударил в голову - Николай почувствовал головокружение, оказавшись на улице после душного помещения. Он инстинктивно облокотился на Якова Петровича - тот заботливо перехватил его руку, по-доброму усмехнувшись и оглядев его лицо. Николай стал понимать, что почти добровольно угодил в ловушку, но ловушка эта казалась такой тёплой, защищающей и заслуживающей доверия... Когда они перешли улицу, и Николай почувствовал себя в состоянии, он выпрямился и робко спросил Гуро: – Куда мы направляемся? Хотелось, конечно, спросить много чего другого - например, что Яков Петрович надеялся от него услышать, если не очередной отказ, и, самое главное, зачем ему ОН. Почему он, Гоголь, представляет такую ценность. – Не против прогуляться вдоль Невского, Николай Васильевич? Да и вы больно бледны. Сдаётся мне-с, ужин вам не помешал бы. Николай кивнул, то и дело оглядываясь по сторонам, слабо вздрагивая от каждого шороха - сказалась пережитая чертовщина в Диканьке - и остановился взглядом на профиле Якова Петровича, на который падал свет фонарей и придавал только пущей загадочности. – Я наслышан о вашем новом увлечении. Пушкин и вас затащил в Братство, верно? До последнего не хотел верить... - С поставленной в голосе горечью вздохнул Гуро, напустив на себя донельзя скорбный вид. – Откуда... Откуда в-вы знаете? - Гоголь хрипло выдавил из себя, поражаясь тому, как сети слухов быстро доносят любое событие до нужных ушей. - Я знаю многое, Николай Васильевич. Очень-очень многое. - Гуро многозначительно подмигнул ему, продолжив, как ни в чем ни бывало. Он понимал, что со всей своей доверчивостью Гоголь легко согласился на предложение Александра Сергеевича, только услышав что-то о противостоянии - и теперь его задача состояла в том, чтобы разрушить сложившийся в голове Николая образ «хороших и плохих». - И ведь знаете, что самое интересное-с? Граф Бенкендорф, насколько мне известно, лично оказывал Пушкину поддержку некоторое время назад. Пока тот, разумеется... Ладно, не стоит об этом. Гоголю резануло слух. Выслушанное им от писателя разительно отличалось от того, что он узнал теперь. Он насторожился - опыт прошлого подсказывал, что верить Гуро сразу нельзя. – Они ведь заклятые враги, Яков Петрович, я не думаю, что... - Николай, шокированный услышанным, попытался было опровергнуть сказанное, но тут же оказался перебит. – Вы вот, Николай Васильевич, не думаете, а я доподлинно знаю. - Процедил Гуро. – В сущности - угодите вы к ним, и вами будут крутить, как тряпичной куклой. За вами ведь глаз да глаз нужен, все не могу перестать вас опекать... Уж очень вы мне нравитесь. Последняя фраза запланирована не была - только произнеся её, Яков Петрович это осознал. Но зато она была правдива - после проведённого в Диканьке времени он вживую увидел потенциал молодого писателя (чтобы раскрыть его целиком, нужно постараться, а в такие времена мало кто забивает этим голову) да и, удивительно для самого себя, Гуро к нему успел привязаться. Настолько, что другим - тем более, в расход - отдавать не хотел. А Николай теперь не знал, что и думать. Если уж и Братство, в которое его так настойчиво заманивал Пушкин, не так чисто, как кажется, то, стало быть, и цели его - тоже... А Якова Петровича он хотя бы знал. Не только с лучшей стороны, правда, но все-таки знал, и хотел ему доверять, как единственному, пожалуй, близкому во всем Петербурге человеку. – Кто бы мог предположить. - Тихо усмехнулся Гоголь, заметив, что они уже успели дойти до какого-то из ресторанов. Яков Петрович что-то говорил об ужине, и Николай увидел, как загорелись веселым огоньком глаза того, когда они подошли к крыльцу. - Я должен подумать. Все так запутанно. Гуро ликовал. Ликовал искренне и по-настоящему, не трудясь это скрыть. Он не полагал, что будет так просто - Яков не зря копал под Братство, выискивая темные пятна, готовый в любой момент преподнести их Николаю на блюдечке в преувеличенном масштабе, что он прекрасно умел (и слава богу, что Гоголь об этом не догадывался). Но хватило лишь одного - странно было, что Николай не знал о связи Пушкина с Бенкендорфом и самим Государем: видимо, его и там дурили, как могли, выставляясь в лучшем свете. – Думайте, Николай Васильевич, думайте - за хорошим ужином мысли приходят куда быстрее и чётче. - С ноткой восторженности произнёс Гуро, когда они перешли порог ресторана. – Вы, полагаю, сегодня вовсе не ели. Гоголь кивнул. За завтраком кусок не лез ему в горло, а от обеда пришлось отказаться из-за литературного вечера. Голода он не ощущал, но почуяв восхитительные запахи, Николай решил, что от ужина отказываться было бы преступлением. Еда казалась поразительно вкусной. Гоголь доверился вкусу Якова Петровича, ведь сам гурманом не был, и не пожалел - то ли сказывался голод, то ли и правда стоило почаще бывать в ресторанах. Гуро с ужином уже разделялся, и Николай поражался тому, как умудрялся он оставаться почти худым при такой своей любви к еде. На деле же из-за поручений и дел Якову Петровичу нечасто удавалось принимать пищу в нужном количестве (исключение составлял завтрак, о пользе которого он мог говорить часами) - и он не мог пренебречь временем, когда такая возможность все-таки предоставлялась. – Ну, как вам? - Усмехнулся Гуро, сминая в руках салфетку и видя довольное лицо Гоголя. – Просто прекрасно, Яков Петрович... Вашему вкусу стоит доверять. - Николай улыбнулся, чувствуя себя чуть более расслабленно и непринужденно - а это уже казалось отдушиной. Было совершенно не шумно, да и компания Гуро куда более привлекательная и располагающая, чем одиночество в особняке и алкоголь вперемешку с отвратительными ночными мыслями. – А вот и вино! - Яков Петрович махнул официанту, второй рукой незаметно для Николая выудив пузырёк со снотворным. Он знал, что алкоголь в разы усиливает его действие. Дело осталось за малым: остатки бдительности Гоголя уже усыплены, и теперь нужно не оплошать в последний момент - иначе все, так замечательно сработанное сегодня, полетит в тартары. Когда вино оказалось разлито по бокалам, Яков Петрович, чтобы не вызвать и толики подозрений, сделал глоток, после чего поманил Гоголя к себе и непринужденно произнёс: – Видите того человека, в дальнем левом углу? Я, помнится, ещё в юности застал его на литературном вечере так же, как сегодня вас, Николай Васильевич. Похоронил, правда, свой талант... - Гуро с нарочитой горечью вздохнул. И стоило Николаю машинально повернуться, чтобы рассмотреть, как рука с уже открытым пузырьком дрогнула над бокалом, выплескивая все его содержимое в бордовый напиток. А как только он развернулся обратно, (ведь Яков Петрович руку убрать не успел) Гуро произнёс самую важную и решающую часть, отработанную в голове десятки раз: – Николай Васильевич! Что ж вы так неосторожны: едва бокал не смахнули. - Благо опустевший пузырёк теперь покоился в глубине рукава, и ладонь Гуро была абсолютно пустой, Николай не заподозрил ровным счетом ничего, робко извиняясь за мнимую неаккуратность. – П-простите, Яков Петрович... - Пробормотал он, поднес вино к губам и, последовав примеру собеседника, сделал сразу несколько глотков. Настойка в вине растворилась полностью, да и количество её было ничтожно малым, чтобы ощутить подозрительный привкус. Гуро опустошил свой бокал, улыбнувшись Николаю, и стал дожидаться - счёт должен был пойти на минуты. Гоголь, попросив налить себе ещё, стал расправляться с остатками своего блюда, пока Яков Петрович украдкой поглядывал на часы, на всякий случай засекая время действия сей настойки. Кто знает, где ещё пригодится... Стоило им выйти из ресторана, как Гоголь ощутил неестественно накатившую сонливость, в тот же миг снова схватившись за заботливо подставленную руку Якова Петровича. – Николай Васильевич, вы плохо себя чувствуете? - Спросил его Гуро, удивленно подняв брови. - Вас мучают припадки? – Н...Нет. - Прошептал Гоголь, с трудом держа глаза закрытыми. Он все больше ощущал тяжесть век и растекающуюся по всему слабость. Ноги наливались свинцом, и каждый шаг стал даваться с трудом. – Просто, кажется, слишком устал, и вино... – Полно, вы всего лишь переволновались. Не забывайте о литературном вечере, не каждому легко даются выступления перед публикой. Вот и накатила усталость... - Гуро махнул рукой извозчику, придерживая Николая за локоть. Тот едва ли его слышал, не отдавая себе отчёта, что стал полностью ведомым и потерял над собой контроль. – Сейчас доедем, отдохнёте. – Да нет, я дойду, не стоит... - Николай пробормотал, едва выговаривая слова. Извозчик уже был готов везти их хоть на край света, лишь бы заплатили - и Яков Петрович вмиг забрался в бричку, помог разместиться протестовавшему Гоголю и произнёс нужный адрес. Повозку укачивало, отчего Николай с молчаливого согласия Гуро уронил голову ему на плечо, иногда вздрагивая и разлепляя веки. Яков Петрович был, безусловно, доволен - он не мог и полагать, что все пройдёт так гладко, но теперь был очередной повод гордиться собой. Его забавляло зрелище боровшегося со сном Николая, примостившегося на его плечо - Гуро невольно сравнил его с прирученным зверьком, и ему стоило моральных усилий растолкать его, когда они прибыли по адресу. Протянув извозчику целый рубль, Яков Петрович подхватил Гоголя и медленно довёл его до дома. Николай не чувствовал в себе сил идти, и те несколько метров, проведённые им на улице, казались огромным расстоянием. Он даже не поднимал голову, ведомый Яковом Петровичем, полностью полагаясь на него. Тело налилось свинцом и совершенно не слушалось, ноги заплетались, а язык и подавно - когда Николай хотел произнести слова благодарности, у него получилось только что-то нечленораздельное. Гуро же полностью контролировал ситуацию, ведя Гоголя в одну из спален: он знал, что все происходит так, как должно - и это прибавляло сил. Он помог Николаю снять обувь и опуститься на кровать, и как только голова писателя коснулась подушки, он закрыл глаза и почувствовал, наконец, полную возможность уснуть окончательно. Хватило пары минут, чтобы крепчайший сон сковал его сознание, в то время как Якову Петровичу спать было нельзя: он понимал, что действие снотворного продлится не дольше нескольких часов, и должен был продумать дальнейший ход событий, надеясь лишь на то, что происходящее и дальше будет повиноваться его воле. Гуро аккуратно (пусть и зная, что не разбудит его, и скорее для перестраховки) стал поочередно стаскивать со спящего предметы одежды, оставив одну только рубашку. Яков Петрович, сам того не осознавая, не мог не любоваться зрелищем невинно спящего юноши, чьи чёрные волосы поэтично разметались по подушке. Гуро заботливо убрал пряди с его бледного лица, задержавшись на нем взглядом несколько секунд. После чего он педантично развесил вещи на стоявший рядом с кроватью стул, разумеется, позаботившись о том, чтобы они не помялись, а затем отправился в кухню, захватив там графин с водой. Яков Петрович поставил его на тумбочку - наверняка Николай проснётся с сильнейшей жаждой - и быстрым шагом отправился к себе в кабинет, где и намеревался пробыть до пробуждения молодого писателя.