Love Crime

Сны Гоголю снились непростые. Он видел и огонь, в котором сгорают книги, и неразборчивый калейдоскоп перемешанных друг с другом ужасов, испытанных в Диканьке, и прошедший день - только последнее будто бы со стороны. Ему почему-то чудилось, что его хотят отравить, и вот снова Николай оказался живым в гробу - яду не хватило - колотил крышку, но никто не отзывался... Гоголь мучительно пытался кричать сквозь сон, но выходили только сдавленные всхлипы. Услышав какой-то шум за стеной, сидевший в кабинете Яков Петрович почуял неладное, вскочил с места и через пару секунд оказался в спальне. Простыни на кровати, где спал Николай, были скомканы и смяты, а лицо юноши блестело от выступившего холодного пота. Сам он тяжело дышал, будучи в забытьи, слабо ворочался и будто бы пытался позвать на помощь. Яков Петрович сел с краю, вновь неуверенно оглядев писателя. Он не знал, что делать в таких ситуациях - успокоить и приласкать он не умел - и положил свою ладонь ему на плечо, второй убрав приставшие ко лбу чёрные волосы. В этот момент Гоголь сквозь сон накрыл руку Гуро, ту, что была на плече, своей. Тот удивился, но отдёргивать руку не стал - хорошо, если успокоится. «Прям как ребёнок» - проскользнуло в голове, и Яков Петрович усмехнулся собственной мысли. Он пробыл с ним так довольно долго, не ощущая при этом течения времени и глядя из окна на то, как заходилась заря вдалеке и слабым светом робко просачивалась в спальню. Гуро отчего-то чувствовал себя виноватым за кошмары Николая - может быть, не стоило все-таки перебарщивать с лекарством? - но сделанного не воротишь. Отвлекшись на насущные рассуждения о предстоящем дне, Яков Петрович не сразу заметил, как Гоголь проснулся. Николай открыл глаза, приподнялся на локтях и удивленно обвёл взглядом комнату, все ещё не отпустив ладонь Якова Петровича. – Вы..? - Хриплым ото сна голосом спросил он. Голова страшно болела, будто бы сдавленная раскалёнными тисками (даже хуже, чем с похмелья). – Простите... Яков Петрович махнул рукой, тут же приветствуя Николая улыбкой. – Полно, Николай Васильевич. Банальная забота. Вы, помнится, недомогали прошлым вечером, я не мог вас так просто бросить. - Отмахнулся Гуро, сиюминутно вставая с постели. – Как вы себя чувствуете? Николай помотал головой, смахнув волосы с лица, привстал и поднял глаза на своего благодетеля, глядя теперь сверху вниз. Ему хотя бы вернулся контроль над собственным телом, которое не казалось теперь таким онемевшим и непослушным, и язык не заплетался - а значит, чувствовал он себя уже лучше. – Превосходно, Яков Петрович... - Пробормотал он, свесив ноги с кровати. – Я, кажется, должен был... Гоголь хотел встретиться с Пушкиным на следующий день после представления своего произведения, но теперь он и вовсе не знал, что ему говорить. Ему ведь, бывшему уже одной ногой среди челнов Общества, находиться в окружении Братства было, как минимум, небезопасно. – Помилуйте-с! - Иронично воскликнул Яков Петрович, проведя ладонью по своей прическе, поправляя её. - Ничего вы сегодня не должны, кроме как отлежаться. Вы же совсем не в кондиции, Николай Васильевич. Гоголь опустил взгляд, скрыв проскользнувшую глупую улыбку. Несмотря на то, что Гуро он знал с худшей стороны - как циничного, беспринципного и расчётливого человека - он не мог устоять перед его к нему симпатией. Которую тот, впрочем, не очень-то и пытался скрывать - Яков Петрович хорошо чувствовал такую черту характера Николая, как привязанность, и знал, что чуть более дружеское, опекающее обращение только сыграет ему на руку. – Как я уже говорил, завтрак - основа здорового питания, а здоровое питание - основа долголетия, помните, Николай Васильевич? Я рассчитываю, что вы изволите составить мне компанию за чашкой отменного крепкого кофе. - Проговорил Гуро, уже отойдя к порогу спальни, но все ещё пристально глядя на Николая. – А ещё больше надеюсь, что все же не станете в очередной раз морить себя голодом. Не дожидаясь ответа, Яков Петрович вышел из комнаты, чтобы привести себя в порядок после бессонной ночи - но ночь ночи рознь, ведь на этот раз он ощущал не опустошение и бессилие, а небывалый подъем духа и довольство собой. Стакан ледяной воды, опрокинутый им до завтрака, добавил бодрости - глянув в зеркало, Гуро даже подумал, что стал выглядеть на йоту лучше для человека, который толком не спит которые сутки. Николай осмотрелся - спальня, которую ему заботливо предоставили, не была роскошной и вычурной, как у иных богатых дворян, и все её достоинство было во вкусе и лаконичности. Только встретив взглядом стул, на котором висели его вчерашние вещи в предельно аккуратно сложённом виде, Гоголь осознал, что заснул не в собственной рубашке, а, по-видимому, был переодет, пока находился в кратком забытьи. В голове проскользнула мысль: интересно, поручил ли Гуро эту работу служанке, удалившись по своим делам, или... Сам? Второй вариант, как не хотелось Николаю это признавать, нравится ему больше, пусть и первый был вероятней. Что же Яков Петрович, с позволения спросить, думал, когда искал подходящую ночную рубашку, раскладывал снятые вещи и непосредственно избавлял его от них? Тело пробила мелкая дрожь, но отнюдь не холодная и липкая, какая бывает при болезнях и недомоганиях, а тёплая и мягкая, как морской песок, нагретый солнцем. Николай встал, и осознав, что сделал это слишком резко, ухватился за выступ стены, помотал головой и стал собираться к так любезно предложенному завтраку - но одежда одеждой, а бледность и почти чёрные тени под глазами не делись никуда. Вздохнув своему отражению в оттертом дочиста зеркале, Гоголь попытался создать что-то путное из растрепанных волос на голове - только пуще их растрепав - и, смирившись, вышел за порог спальни. Яков Петрович уже ждал его за столом, из вежливости не притронувшись к своему завтраку, пока Николай, по привычке робко извиняясь, не сел напротив него и не пододвинул блюдо к себе. – Как спалось, Николай Васильевич? - Спросил Гуро, не отрывая взгляда от записной книжки, которую он держал в одной руке. Вторую занимала чашка горячего кофе - без него сегодня было бы особенно сложно, но напиток-благодетель, как всегда, выручал. Гоголь, попробовав кусочек омлета, резко поднял глаза и вздохнул: – Прекрасно, Яков Петрович. - И выдавил из себя подобие улыбки, убеждая (себя прежде всего), что так и есть. Яков Петрович усмехнулся: он-то знал, какую ночь пережил Николай - раз так отвечает, верно, далеко не впервой - но возражать не стал. После на протяжении всего завтрака повисла тишина, прерываемая только редким шелестом страниц записной книжке Гуро. Гоголь, вновь проснувшись неголодным, через силу заталкивал в рот кусочки омлета, чтобы не показать неуважение - в конце концов, расстраивать или беспокоить Якова Петровича ему хотелось меньше всего. Закончив со своим кофе, Гуро с хлопком закрыл свой блокнот, пряча его в дно потайного кармана, поднялся из-за стола и глубоко вздохнул: – Я, по возможности-с, постараюсь не задерживаться. Дом в вашем распоряжении, доверяю вам даже мой кабинет. - Он одобрительно улыбнулся Николаю, встав прямо рядом с ним. Гуро догадывался, что любопытствовать он не будет - но от теплого отношения доверие Гоголя к нему только росло. – До скорой встречи, Николай Васильевич. Гоголь протянул руку на прощание, и Яков Петрович, аккуратно пожав её, улыбнулся, кивнул и поспешил к выходу. * * * По мокрым утренним улицам Петербурга быстрым шагом шёл человек, поверх плаща укутанный в шарф, закрывавший едва ли не половину лица. Человеком этим был Петр Яковлевич Чаадаев - писатель, которого уважала вся прогрессивная часть литературного мира. Он не был членом ни одного из враждовавших обществ, хотя к Пушкину был близок, как никто другой, но дабы не оказаться в безвыходной ситуации (учитывая содержание его произведений, это было проще простого), Чаадаеву приходилось балансировать между ними, поддерживая хрупкий консенсус - который в последнее время находился на грани своего краха. Стоит сказать, что Яков Петрович знал его едва ли не юношей - с тех пор, как Чаадаев только начал делать первые шаги в писательстве. Они встречались на литературных собраниях не раз, пока Якову не стало там опасно находиться. И именно его прошлым вечером (совершенно неожиданно для себя) заметил Гуро, отвлекая внимание. Чаадаев в долгу не остался - проводил Якова в компании юного незнакомца с нашумевшей фамилией долгим взглядом, который дознаватель, с позволения сказать, поймал, но оставил от Гоголя в тайне. Теперь же и Гуро вынужден был спешить по мокрой улице, кутаясь в своё красное пальто, чтобы не изменять своей пунктуальности - записку о том, что встреча им необходима, Яков Петрович получил перед завтраком. Чаадаев остановился у вчерашнего ресторана, взглянув бегло на часы - до назначенного времени оставалось не больше пары минут - он знал, как был педантичен Гуро, и усмехнулся, увидев в паре десятков метров от себя стройную фигуру в ни с чем не спутываемом алом плаще. Яков крепко держал ладонью трость, проклиная холода и сырость: вновь разболелись колени, и ускорить шаг ещё не представлялось возможности. Усмотрев хорошо скрытую хромоту в прямой походке Гуро, писатель последовал ему навстречу, не желая прибавлять Якову мучений спешки. – Доброе утро, господин Гуро. - Поприветствовав подошедшего, сказал Чаадаев и протянул ему руку. – Как дела в Обществе? Я слышал, вы снова ввязались в опасную авантюру. Яков Петрович пожал писателю руку и вскинул брови: – Потихоньку идут, знаете. - Он приподнял уголки рта в дежурной улыбке, кивнув, и ответил тому вопросом на вопрос: – Откуда такие выводы-с? Чаадаев кивнул головой в сторону бульвара, призывая пройтись. – Александр Сергеевич пребывал в крайне скверном расположении духа, услышав о вашей встрече с Николаем. - Безымоционально, констатируя лишь факт, проговорил писатель, и тут же добавил: - Тем, который Гоголь. Приняв приглашение прогуляться, Гуро снова оперся о трость и медленно зашагал рядом с Чаадаевым. Он был немало удивлён осведомленности Пушкина, но виду не подал, только усмехнувшись и будто бы принимая за должное. – Быстро же, надо сказать, разносятся слухи. - Гуро всматривался в лицо писателя, ожидая увидеть в нем довольство за своего старого друга, но смог разглядеть в нем только лишь усталость и нескрываемую тревогу. – Собственно, в записке было сказано что-то о срочной информации. Не томите, я человек занятой, сами знаете-с... Дела, дела. – У Братства, как и у ваших, глаза и уши повсюду, Яков Петрович. Но я позвал вас не с целью запугать - всего лишь предупредить. Мне крайне не хочется, чтобы такой прекрасный талант, как Николай Васильевич, сгинул из-за вашей вражды, так и не успев показать миру, на что способен. Тем более, как я полагаю, юноша ни в чем не виноват. Яков Петрович нахмурился. Ожидать какой-либо поддержки и благодеяния от лучшего друга Пушкина было глупо, но в глазах Чаадаева не было и намёка на то, чтобы все оказалось специально подстроенным - только лишь искреннее переживание. Да и Гуро знал, что Чаадаев не был тем, кто стал бы действовать в интересах одной из сторон: на протяжении всей жизни он никогда не переставал гнуть свою собственную линию. – Вы правы, Петр Яковлевич. Гоголь ни в чем не виноват, и теперь находится под моей непосредственной опекой. Чаадаев вздохнул, натянув шарф выше. – Этого, Яков Петрович, я и боялся больше всего. - Писатель закусил губу, посмотрев в остекленевшие из-за холодного ветра глаза Гуро. - Они Николая так просто не отдадут, а уж зная его способности... – Я осведомлён о них как никто другой, и получше каждого из всех членов Братства, включая вашего друга Александра Сергеевича. – Мое дело предупредить, а в дела я не вмешиваюсь. Знаете, каково это - быть между двух огней? Мне и мой собственный покой дорог. Скажу вам только одно - заприте двери этой ночью поплотнее, а лучше и вовсе покиньте Петербург на пару суток вместе с Николаем Васильевичем. Чаадаеву довелось выслушать долгую гневную тираду от Пушкина на собрании, прошедшем ранним утром, на которое так подозрительно не явился Гоголь. Непосредственно во время которого и стало известно о возобновившейся его связи с Яковом Петровичем, что ещё больше вывело Александра Сергеевича из себя. Большинство поддержало его в идее вызвать Гуро на открытую дуэль, и как Чаадаев ни отговаривал друга, у него не вышло совершенно ничего. Разумеется, писатель карты раскрывать перед Гуро не стал бы, но невинных смертей и покалеченных судеб он и без того навидался, отчего теперь оставлял себе надежду только на благоразумность Якова Петровича. – Я помогаю не вам, не Обществу. Я не хочу новых жертв. - Со вздохом сказал Чаадаев, заглянув в глаза Гуро. - Вы должны уберечь молодой талант, рассчитывать больше не на кого. Я и сам в ближайшие сроки покидаю Петербург на неопределенное время, и возможности предупредить у меня больше не останется. Будьте начеку, Яков Петрович. – Вы сделали неоценимое, и я, стало быть-с, в долгу. Обращайтесь, если что-то случится. - Гуро ответил ему, прощаясь. Чаадаев пожал руку Якову Петровичу, ещё раз заглянул в его глаза и проговорил скомканное «До свидания». Гуро поднял шляпу, отдавая дань уважения, и махнул рукой уже начавшему стремительно удаляться писателю. Чаадаев ускорял шаг, не оборачиваясь на задумчиво остановившегося Якова Петровича. У него внутри с каждой минутой пуще разгоралась тревога в предчувствии натянувшегося до предела конфликта двух равных сил, что за тревожными думами писатель не заметил, как дошёл до порога своего дома. Зайдя внутрь, он быстро скинул пальто и заспешил в свой кабинет - дрожащей рукой Чаадаев вытащил из ящика стола чистый лист, взял перо и обмакнул его в чернильницу. Мысли в голове путались, но рука стала выводить записку сама собой. «Прости меня, Александр. Я не мог поступить иначе. Сегодня же я покидаю Петербург и надеюсь, что твоё благоразумие все-таки возьмёт верх. Искренне твой, Петр Яковлевич...» Записку доставили Пушкину через пару часов, когда Чаадаев, сжимая в ладони ручку чемодана, уже дремал в бричке. * * * Николай, не чувствуя в себе сил даже на то, чтобы обойти дом и осмотреться, побрел в спальню и опустился на незаправленную кровать. Он натянул одеяло до подбородка, щуря воспалённые глаза из-за пробивавшегося в окно света, и вжал голову в плечи. Тяжелые веки давили на глаза, и Гоголь поддался желанию задремать. Николай не понимал, что его ждёт - в одночасье, казалось, перевернулось все, начиная от отношения к Якову Петровичу и его путаным делам «во имя Отечества», заканчивая уверенностью в целях Братства. Но сон, сладостной тяжестью разливавшийся по телу, оказался сильнее давивших мыслей. Впервые за долгое время Николая не мучили кошмары на протяжении всей его хрупкой дрёмы. Её нарушили только звуки открывавшейся двери и последовавший за ними стук трости, сопровождавший шаги вернувшегося Якова Петровича. Он что-то сдержанно велел служанке, пока снимал верхнюю одежду, после чего удосужился заглянуть в спальню, отведённую прошлым вечером Николаю - и не прогадал. Тот едва успел открыть глаза, смутно помня события утра. – Как вы тут поживаете? Дом уже осмотрели? - Весело поприветствовал его Гуро, заранее зная ответ. – Сейчас нам подадут чаю, посему собирайтесь, Николай Васильевич. Надеюсь, отдых пошёл вам на пользу. – С...Спасибо, Яков Петрович. Я сейчас... - Пробормотал Гоголь в ответ, скидывая одеяло и поднимаясь с кровати. Он снова уснул в своей одежде, но на этот раз в ней и проснулся - но служанка вряд ли отсутствовала по каким-то делам, как Яков Петрович. Стало быть, подумал Гоголь, все прошлой ночью было делом рук именно Гуро. Эта мысль не давала покоя, засев в голове, и как Николай не старался, но заставить себя принимать это за банальную заботу не мог. Яков Петрович уже был за столом и снова что-то листал с задумчивым и напряженным лицом, когда Гоголь миновал порог обеденной комнаты. – Присаживайтесь, Николай Васильевич. Чай уже несут. - Не поднимая глаз, проговорил он и окликнул служанку. - Марфа! Наш юный гость уже заждался. Женщина, сжимая пальцами поднос с двумя красивыми фарфоровыми чашечками, кипятком и тарелочками с вареньем и мёдом, зашагала быстрее, насколько могла. Когда поднос оказался на столе, Гуро сдержанно поблагодарил её и приподнял уголки рта в улыбке, все ещё пристально глядя на записи, и оторвался от них только тогда, когда они с Николаем остались наедине. Гоголь взял чашечку и дрожавшей рукой потянулся к кипятку - но Яков Петрович одернул его, перехватив сосуд, и наполнил чашку Николая сам. – С-спасибо, Яков Петрович. Не стоило. - Гоголь сделал крохотный глоток, боясь обжечься. - Мне неловко вас тяготить, вы сделали так много... Николай не привык к заботе, на протяжении всей жизни получая её только от матушки, отчего теперь в какой-то мере не находил себе места. Обычно он старался забиться куда-то, где никто бы не замечал его и не пытался опекать, чтобы не обременять других своим присутствием, да и люди в основном не были внимательны к нему - в отличие от Якова Петровича. Потому и тяжело было поверить Гоголю в те слова, сказанные в особняке Данишевских, потому он теперь, видя такое тёплое отношение, всерьёз начал сомневаться в подлинности воспоминания. – Не стоит благодарности, что вы, в самом деле. - Яков Петрович глотнул горячего чая, тут же закусив ложкой варенья. - Сегодня вечером я должен отбывать в Москву, и, надо сказать, был бы весьма признателен, если бы вы составили мне компанию в этом небольшом путешествии. Смена обстановки вам бы не повредила. И в который раз за такой короткий промежуток времени оказался Николай обескуражен - с чего бы вдруг? Почему он? Но Гоголь был знаком с причудами Гуро, да и отказаться - когда, наконец, стал чувствовать хоть какое-то тепло и заботу от единственного близкого человека во всем Петербурге - он вряд ли мог себе позволить. – Вы правы, Яков Петрович. - Пробормотал Николай, допивая успевшую немного остыть чашку чая. - Я с-согласен... Гуро расцвёл в улыбке, заглянув Гоголю в глаза. Он отодвинул чай, отчего серебряная ложечка звякнула о фарфор, и поднялся со своего места: – Тогда, Николай Васильевич, собирайтесь - нет-нет, много вещей брать не стоит. Все необходимое есть у меня, разумеется. - Тут же пресёк Яков Петрович возможный порыв Гоголя отбыть до вечера к себе. Во-первых, погода стояла дрянная, а во-вторых, рисковало и выпускать его на улицу после предупреждения Чаадаева он крайне не хотел. В Братстве и не понимали, верно, какую услугу оказали, дав повод вот так забрать Николая с собой, думал Яков Петрович. Разумеется, он бы справился и без них - но Гуро не был тем, кто стал бы отвергать подвернувшиеся возможности. Тем же вечером, когда только успело стемнеть, из особняка Якова Петровича Гуро вышли двое людей с небольшими чемоданами в руках и молча погрузили вещи в карету. С кучером Гуро договориться успел - тем самым, который вёз их до Диканьки - пообещав тому плату вдвое больше. Тишину ночных улиц нарушал только мирный стук копыт и скрип брички, сопровождаемый редким фырчанием лошадей.