Love Crime

Путь в Москву был тяжёлым - Николай, как и по дороге в Диканьку, почти все время старался спать, но Гуро этому в долгих поездках за всю жизнь так и не научился. Пусть на его лице при каждом пробуждении Гоголя и неизменно цвела улыбка, а глаза светились бодростью, чувствовал себя Яков Петрович не иначе, как паршиво: хотелось поесть чего-то сносного и горячего и лечь в мягкую постель, выпрямив, наконец, ноги. Боли в коленях прибавилось из-за скованности, прерываемой только редкими остановками, и счастью Гуро не было предела, когда бричка доехала до московской окраины: это означало, что скоро «мучениям» должен был прийти конец - уже несколько раз на протяжении этих ночей он задумывался о том, что, возможно, идея ехать так далеко была не самой лучшей. Николай, впрочем, не жаловался - как и всегда. Но покачивание брички и тихий цокот копыт успокаивали его, располагая к дреме, а поразительно свежий вид Якова Петровича приободрял и как бы заставлял его самого следовать примеру, не падая духом. Когда Гуро в привычной ему манере с налетом театральности осведомил Николая о том, что они вот-вот прибудут в Москву, тот отодвинул шторку и выглянул в просвет, но не нашёл ничего для глаз примечательного. – Я не удивлён, что у вас и в Москве есть особняк. - Пробормотал Гоголь с хрипотцой от долгого молчания. Яков Петрович усмехнулся, глядя на Николая, и тут же разрушил его представления: – Остановимся мы в подворье, Николай Васильевич - куда уж мне до этих дел? - С иронией ответил он. Была бы надобность - но Гуро ни за что не променял бы любимый Петербург даже на живописную Москву. Николай неуверенно кивнул, не зная, что ещё добавить. Остаток пути они провели почти молча, редко прерываясь на рассуждения о том, скоро ли они должны были добраться. * * * Получивший записку Чаадаева Пушкин лютовал. Вначале рука его порвалась писать эпиграмму - но на друга ли, или на самого Гуро, поэт так и не решил, а посему оставил это дело. Он знал о своенравности и неприятии чужих убеждений своего старого товарища, потому не мог его винить, хотя злился. Злился на ненужные порывы его чести, которые только мешали - а в данном случае встали непосредственно поперёк его планов на Якова Петровича. И как он, Чаадаев, мог подумать, что Братство станет вредить Гоголю, если, напротив, хочет лишь выцепить его из лап другого, такого же хищника? После, сидя уже у камина и потягивая лучшее из вин, какое было у него в доступе, он стал думать о том, что зря поднял вопрос о дуэли перед всеми, что нужно было просто бросить перчатку Гуро, а после - застрелить. Или, загнав в угол, расправиться с ним вместе с Лермонтовым - дабы дать возможность юному попрактиковаться. И плевать на последствия - этот человек слишком часто путал ему карты, что хуже уже вряд ли могло быть. Пушкин стал рассуждать. Если Чаадаев все-таки предупредил Якова Петровича, то наверняка в Петербурге ни его, ни Гоголя найти уже нельзя - поэт знал, каким даром убеждения обладал Гуро, а легковерного Николая ему ничего не стоило уговорить сбежать с ним под одному черту известным предлогом. Петербург отметался сразу, окончательно и бесповоротно - но тем только хуже: теперь они могли быть где угодно. Опустошая бутылку, Александр Сергеевич не сразу заметил вошедшего к нему Лермонтова, не удосужившегося даже постучаться. Юноша, несмотря на свой возраст, был уже достаточно своенравным и напористым, отнюдь не робким и иногда даже высокомерным по отношению к другим членам Братства, прекрасно зная о своей привилегированности. И вот теперь, в своей неизменной манере он прошелся по гостиной, кашлянул пару раз, привлекая внимание погружённого в рассуждения поэта, и проговорил негромко: – Александр Сергеевич, я не мог ждать до утра. Думаю, вас это должно заинтересовать. - Миша расцвёл в улыбке, невероятно гордый собой. Пушкин вздохнул, про себя усмехаясь и понимая, что Лермонтов не поменяется никогда. – Ну что на этот раз, Миш? Выкладывай. - Поэт развернулся, рассматривая, как по возбужденному лицу юноши играли в мягкой полутьме отблески огня, отражаясь всполохами в его глазах. Лермонтов почти по-хозяйски сел в кресло, не дождавшись приглашения, закинул ногу на ногу и начал свой рассказ. Прошлой ночью он снова не спал. «Темнота, - думал Пушкин, - друг молодежи.» Ударяться в подробности о своих похождениях Лермонтов тактично не стал - зачем наставнику лишний раз волноваться - и поведал лишь о том, как занесла его кривая туда, где и располагался особняк Гуро. Пушкин уже хотел было зачитать нотацию о том, что так рисковать и подвергать себя лишний раз опасности означало подводить не только себя, но и все Братство, но продолжение Мишиного рассказа перевернуло его отношение к произошедшему. Теперь оставалось только похвалить юношу за наблюдательность. Дело было в том, что Лермонтов, будучи уже подшофе и собираясь возвращаться домой (о чем он тоже, разумеется, умолчал, дабы не выслушивать лекцию о неоправданном доверии и неблагонадёжности) краем глаза усмотрел, как из того самого дома под покровом ночи выходили и Гоголь, и Яков Петрович с чемоданами в руках, после чего сели в бричку и скрылись с его глаз. А самым приятным для Пушкина было то, что, как сказал его протеже, он додумался навострить ухо и подслушал смутный обрывок разговора, в котором несколько раз фигурировало название города Москвы. Теперь было предельно ясно, куда они направлялись, причём так поспешно и спонтанно, совершенно не в стиле педантичного Гуро. Когда Лермонтов закончил и с горделивым видом посмотрел на наставника, тот, заметно приободрившийся с момента их встречи, похлопал его по плечу. – Молодец, Миша. Еще молодой, а пользы от тебя больше, чем от половины наших. - Хвалил своего протеже Пушкин, не без улыбки отмечая его довольное выражение лица. – Что вы собираетесь предпринять теперь? - Лермонтов, нахмурившись, склонил голову набок и подпер её ладонью. Пушкин понимал, что не было у него другого выхода, кроме как самому отправляться вслед за Гуро, предупредив самых ответственных из Братства и временно передав им главенство. Разумеется, Мишу он оставлять в Петербурге без своего попечительства не планировал, тем более, что несправедливо было лишать его шанса попрактиковаться и набить руку лишний раз. * * * Бегло оглядев комнату, предоставленную в подворье и расположенные по соседству с комнатой Николая, Яков Петрович подумал было, что стоило поскорее уснуть и с утра - раз уж такая возможность предоставилась - уладить небольшое дело, давно на нем уже висевшее, но срочности не требовавшее. Но обдумав все ещё раз, он решил, что долг можно было отдать и на следующий день, и даже после - а вот внимание Николаю, восстановившему в кой-то веки своё к нему доверие, было необходимо для достижения его главной цели. Ночь уже полностью вступила в свои права, и глубокая, густая темнота своей бархатистостью разлилась за окном, прерываемая только блеском фонарей и редких звезд. Яков Петрович раскрыл газету на случайной странице, пробегаясь глазами по строчкам, совершенно не вдумывался в текст и ждал возвращения Николая - тот сразу же по прибытию изъявил желание прогуляться и подышать, наконец, свежим воздухом. Вот уж не думал Гуро, что вернётся тот с бутылкой в руках, помутневшими глазами, улыбкой - что вообще было редкостью - и желанием немного отпраздновать долгожданный приезд. И никак не мог Николай понять, почему же испытывал такую необъяснимую симпатию к человеку, который когда-то его предал, обманывая с самого начала. Не знал, почему снова доверял ему и постоянно пытался ловить его взгляд, еле сдерживая глупую улыбку. Почему хотелось быть рядом, не отходить далеко, становиться полностью ведомым, ощущая себя под защитой... Он ушёл, надеясь найти правду в вине или хотя бы забыться - но ни того, ни другого он не получил. Яков Петрович не отказался от предложения отметить прибытие - и у него была необходимость расслабиться. Решено было остаться в его комнате, на что тот благосклонно согласился. Гуро быстро достал из чемодана пару чайных кружек за неимением бокалов, усадил Николая в кресло и наполнил их, шутливо произнося небольшую речь о тяжелом пути, достигнутой цели и заслуженном отдыхе. Душистый запах коснулся носа легким эфиром, когда Яков Петрович поднёс кружку к губам и сделал глоток - вино было сухое, терпкое. Николай последовал его примеру, но одним глотком не ограничился, едва ли не сразу опустошив всю небольшую кружку. – Я-Яков Петрович... - Медленно пробормотал он, тяжело владея языком. – Вы, должно быть, владеете искусством гипноза. Или это я такой дурак, что сам у вас на поводу иду постоянно?.. Николай уже не думал над тем, что говорил - говорил и все, с каждым словом поддаваясь откровениям все больше. Гуро удивленно молчал, явно не предполагав, что Гоголь станет рассыпаться в словах, которые бы ни за что не произнёс, будучи трезвым. – Я не понимаю даже, почему с вами согласился тогда пойти - зарекался ведь, что ничего общего иметь больше не буду... - Язык слушался плохо и речь выходила смазанной, путаной. - Предали вы меня тогда, а я вам верить хочу. Сам поддаюсь, ну не с ума ли я сошёл, Яков Петрович?.. Николай уронил голову и спрятал лицо в ладони, чтоб не поймать ненароком взгляда Гуро. Ошеломлённый Яков Петрович, выдержав паузу и глотнув ещё вина - слова Гоголя вынудили его совершенно забыть о покое - сказал тому в ответ: – Ну что вы, в самом деле, Николай Васильевич. - Говорить он старался ровно, чтобы никак не выдать собственного волнения. Он не знал, что выйдет из их разговора, а искренность Гоголя заставляла смотреть на него другими глазами, не как на вожделенный трофей, а как... На успевшего стать дорогим человека, нуждавшегося в защите и поддержке, которую так хотелось дать. – Вы совершенно в здравом уме, а я всего лишь хочу вам помочь и поистине рад, что вы не отталкиваете меня. – Вас, черт побери, оттолкнёшь. Пытался ведь, не согласился тогда - а что в итоге? Все равно каждый божий день жалел и вас вспоминал... - Николай налил себе ещё, все так же не поднимая взгляда. Казалось, что стоило ему только посмотреть на Гуро - и он потерялся бы окончательно без шанса возвратиться назад. – Искать вас только боялся, сказали ведь, на пути вашем не вставать больше... Последняя фраза, брошенная Николаем, резанула слух Якова Петровича, окончательно спутав карты. Он и не мог даже на мгновение позволить себе подумать, что Николаю доводилось жалеть о сказанном. Казалось, что это он, напротив, в любой момент своей настойчивостью может спугнуть, но Гуро не предполагал, что и он не мог по ночам уснуть по той же причине - из-за мыслей о том, как бы все сложилось, произойди тогда все иначе. Николай чувствовал, как тяжёлый камень посекундно таял в груди. Все вопросы, на он которые не мог получить ответа все это время, посыпались разом, один за другим, и будь что будет. Неожиданно для себя, Николай все-таки нашёл силы поднять подернутые мокрой пеленой глаза и посмотреть на Якова Петровича, боясь холода и неприязни в его лице. Но вместо них он ощутил на себе лишь обеспокоенный и тёплый взгляд, согретый игрой языков пламени в камине, на миг потеряв дыхание. – Зачем вам я, Яков Петрович? – Сбивчиво шептал Николай, с трудом хватая воздух. – Для чего теперь я вам нужен?.. Гуро почувствовал, что юноша находился в шаге от истерики - с первой их встречи он понял, что Николай был впечатлительным и чувствующим тонко, и вот вновь это подтверждалось искренностью нахлынувших эмоций. Яков Петрович, все ещё не покидаемый толикой сомнения, поднялся со своего места и расположился рядом с ним в огромном кресле, без труда вместившем их двоих. – Что ж это вы так... - Гуро вдруг осознал, что и сам растерялся. Он осторожно приобнял юношу, совсем не ожидав, что тот подастся вперёд и прижмётся только крепче. – Полно, Николай, тише. – Что мне делать, Яков Петрович? Пожалуйста, скажите, я не знаю, не понимаю... – Отрывисто бормотал Николай, уткнувшись лбом в плечо Гуро и неосознанно водя ладонями по его спине. Яков Петрович молчал, поудобнее перехватив объятия и мягко, успокаивающе поглаживая Гоголя по плечам. – Просто верьте мне, Николай... – Гуро почувствовал вдруг ставший хриплым голос, осознавая, что по необъяснимой причине и ему стало сложно дышать - но отнюдь не из-за сдавленной грудной клетки, в которой почему-то так ощутимо и тяжело стало биться сердце. – Вам, голубчик, стоило бы выспаться. Николай, всхлипнув, поднял покрасневшие глаза, и, не говоря ни слова в ответ, прильнул к его шее, отчего Яков Петрович ощутил, как стала согреваться кожа. Неожиданно пришло осознание, что он не желал отпускать Николая от себя, как бы там ни гласила установленная мораль. – Не гоните меня, пожалуйста. Не надо... - Надломленным шепотом проговорил он после недолгого молчания, все ещё не отстранившись. Николай терял себя, мучительно не понимая, отчего же так сводило его с ума тепло, почему не хотелось терять соприкосновение, а только крепче прижиматься. Холодными пальцами он дотронулся до бьющейся жилки, второй рукой продолжая сжимать ткань рубашки на плече Якова Петровича. Из-за выпитого Николаю было сложно отдавать себе отчёт о том, что он делал - хотя на задворках сознания тёмным пятном стала расползаться мысль о пугающей противоестественности происходящего. Гоголь вдруг отстранился, замотал головой и отвёл глаза, силясь не смотреть ни на лицо Якова Петровича, ни на оголенную кожу его шеи, к которой он ещё мгновение назад возымел дерзость притронуться. – П-простите меня, Яков Петрович... – Пробормотал он, с трудом владея языком. - Наверное, и правда, стоит мне идти. Гуро усмехнулся, заметив, что он все ещё держал ладонь на его плече, и накрыл её, холодную, своей, тёплой - как тогда, сквозь кошмар, сделал Николай. – Нет уж, голубчик. Никуда я вас теперь не отпущу. – Он уверенно притянул Гоголя к себе, улыбаясь тому, как он поддался. Свободная рука обвила поясницу, тут же поднявшись выше. Яков Петрович даже сквозь плотную ткань чувствовал худобу, мягко скользя ладонью вверх по позвоночнику, пока не она легла между лопаток. Николай рвано выдохнул, мгновенно пробираемый тёплой волной мурашек, и выгнулся навстречу вопреки кричавшему внутри голосу разума с призывами отказать собственному наваждению. Гуро взглянул в затуманившиеся глаза, а после второй рукой легонько коснулся его лица. Николай не смог сдержать улыбки и придвинулся ближе, в этот же момент ощутив, как та же ладонь легла на его затылок. – Яков Петрович, что вы делаете... – Проговорил Николай дрожащим голосом, когда тот потянул его к себе, сократив расстояние между их лицами до предела. – Я же говорил, Николай Васильевич. Просто доверьтесь мне. Подавляя в себе шквал эмоций и осознание неправильности, Гуро подался вперёд, чтобы мягко, но властно и не терпя возражений коснуться губ Николая своими. Гоголь замер, не в силах поверить в происходящее - он на мгновение подумал, что должен был вот-вот проснуться, ведь не могли же потаенные, неочевидные даже для него самого желания воплощаться в жизнь по-настоящему. Но Яков Петрович, на миг отстранившись только для того, чтобы отдышаться, вернул его из рассуждений. – Мне точно не снится? - Прошептал Гоголь на выдохе, подставляясь под ласки. – Вряд ли мы бы видели во сне ровно одно и то же, голубчик. – Гуро тихо усмехнулся, медленно забираясь ладонью под ткань рубашки Николая. Ему становилось все сложнее сдерживать порыв сорвать её с него быстрее, но желание продлить удовольствие брало верх, и он только вслепую касался кожи, мягко оглаживая. Яков Петрович поманил Николая к себе, призывая расположиться на коленях - когда тот послушался, он вновь вовлёк его в поцелуй. Теперь он уже не боялся, наученный прошлым разом: Николай податливо склонил голову вбок, приоткрыв рот шире. Гуро оттянул его рубашку вбок, обнажив одно плечо и, спускаясь губами по шее, перешёл на его ключицы - поразительно тонкие, что, казалось, стоит переусердствовать, и они надломятся. Яков Петрович с трудом нашёл в себе силы оторвался от него - только для того, чтобы стащить рубашку через голову. Восхищённо рассматривая оголённый торс юноши, он замер на несколько мгновений - взгляд скользил по худым плечам, груди, будто бы выточенным из слоновой кости рёбрам. Яков Петрович медленно поднялся с кресла, поддерживая Гоголя, но почти не ощущая его веса - он чувствовал, что тот не устоял бы на ногах без помощи, благо до кровати нужно было сделать всего пару шагов. Николай, очутившись на кровати, приподнялся на локтях и посмотрел на Гуро снизу вверх, поймав его потемневший взгляд. Яков Петрович навис над ним, ощутив, как завязывалось внизу живота томное чувство. Вытянув руки Николая над головой, он соединил запястья вместе и прижал их к кровати, властно целуя и удивляясь смелости Гоголя - не сбежал ведь, как многие до него. Николай простонал сквозь поцелуй, выгибаясь навстречу ласкам - свободной рукой Яков Петрович скользил по его плечам, груди, животу, пока не спустился ею до ремня брюк. Ощутив непреднамеренное касание к паху - а непреднамеренное ли? - Гоголь закусил губу, моля о том, чтобы Гуро быстрее расправился со штанами, почти болезненно давившими. – П...Пожалуйста... – Шептал он, подставляясь под прикосновения, и облегченно вздохнул, когда звякнула пряжка расстегнутого ремня. Яков Петрович отпустил его запястья, которые до этих пор крепко сдавливал, чтобы снять вдруг ставший таким тяжёлым жилет, безжалостно развязать начавший душить галстук и, наконец, избавиться от рубашки. Николай, не отрываясь, смотрел за изящностью движений его пальцев. Отложив все вещи в сторону, Яков Петрович вновь склонился над Николаем, улыбнувшись и припав к губам, пока его руки стягивали штаны вниз. Разделавшись с ними, Гуро мягко развёл его бёдра в стороны, чувствуя, что с каждой секундой Николаю было все сложнее терпеть разгоравшееся возбуждение. Ему и самому становилось тяжело сдерживаться, чтобы не наброситься на юношу во всей своей грубости и не причинить ненароком боли, поэтому он в пару мгновений стащил собственные брюки, отбросив их к остальной одежде. – Не бойтесь, голубчик. Больно не будет. - Сказал он, словно прочитав мысли Николая и осторожно подхватил его за подбородок. Пальцы коснулись приоткрытых губ и легко скользнули внутрь. Николай послушно обвёл их языком, и Яков Петрович прикрыл глаза, чтобы не потерять рассудок от такого зрелища, неоднократно рисовавшегося в голове, но воплощенного в жизнь только сейчас. Тело юноши почти не прикрывала одежда, но оттого он выглядел только невиннее, и довершению картины мешало только оставшееся исподнее - Гуро, стремясь исправить это упущение, потянул ткань вниз, оглаживая стройные ноги. Покрывая дорожкой поцелуев шею и ключицы, он коленом развёл ноги Николая шире, чтобы мокрыми от слюны пальцами толкнуться внутрь. Николай, задыхаясь, вцепился ногтями в спину Якова Петровича, запрокинул голову и, кусая губы, застонал. Гуро медленно, боясь причинить боль, начал движения рукой, свободную запустив в растрепанные волосы. Постепенно расслабившись и привыкнув к новому ощущению, Николай выгнулся навстречу. Было почти не страшно, хотя волны мурашек то и дело пробирали с головы до ног, а сердце в груди билось загнанной птицей, ударяясь о костяную клетку изнутри. Внизу живота ноюще разливалось требовательное тепло, и Николай поднял умоляющие глаза на Якова Петровича, давая понять, что готов. Почувствовав, что достаточно, Гуро вынул пальцы, и, вновь сцепив запястья Гоголя над головой, припал к его губам. Не в силах терпеть больше, он избавился от собственного белья и, покрывая шею юноши поцелуями-укусами, от которых наверняка наутро остались бы красные следы, подался бёдрами вперёд, медленно входя лишь наполовину. Выпитый алкоголь притуплял боль, но не целиком - вдруг Николай дернулся назад, отвернувшись в подушку, и задышал часто. Яков Петрович мягко развернул его лицо к себе, успокаивая ласковыми прикосновениями. Тот прижался к Гуро, обвивая его ногами, и заставил себя пересилить страх - подался бёдрами вперёд, стиснув зубы. Сдавленный стон все равно вырвался, тут же переросший в более громкий и протяжный - казалось, пропало умение дышать, когда Яков Петрович начал плавно двигаться в нем. Гуро спустился губами ниже, прикусывая кожу на впадинке между ключиц и оставляя на её бледности россыпь краснеющих следов. Он скользил рукой по выпирающим рёбрам и впалому животу, и Николай застонал снова, когда ладонь легла на его пах, сомкнув пальцы. Постепенно нараставший темп выбивал испарину на телах обоих. Становилось жарко - на миг накал воздуха напомнил Гуро удушливую гарь того самого пожара, дурманившую голову и заставившую терять рассудок. Голос Николая, чьи стоны становились громче, ласкал слух, распаляя больше и больше. Он смотрел на него, извивающегося под ним и сжимающего простыни сцепленными над головой руками. Во мраке комнаты, согретом только тусклым светом растопленного камина, сгущались тени - будто бы Тьма, явившаяся им ещё тогда, в Диканьке, подступала снова, своей колдовской силой сведя их вместе. Яков Петрович чувствовал, что близок к долгожданному вожделению. Он упивался Николаем, покрывая молочно-белую кожу того своими поцелуями - а когда тот, вскрикнув чуть громче, дошел первым, Гуро с силой вжал его запястья в кровать и совершил последние, глубокие и резкие, движения, давая ему напоследок ощутить приятную тяжесть тела. – Никки... - Прошептал он почти ему в губы, выходя из него, пока тот с трудом хватал воздух. Николай запрокинул голову, почти теряя сознание от подступившей духоты. Яков Петрович опустошенно опустился рядом с ним, ложась удобнее, и притянул к себе. Тот доверчиво прильнул к нему, не в силах сдержать улыбки. – Вы разрешите мне у вас переночевать, Яков Петрович? - Тихо спросил Николай, млея от прикосновений тёплых рук. Гуро, помолчав секунду, тихо рассмеялся, растрепывая тёмные пряди на его макушке. – Ещё спрашиваете. - Он, улыбаясь, не отрывал от Николая взгляда, по-собственнически думая о том, что и на следующую ночь уговорил бы его остаться. Пожалуй, это было справедливо - Николай и сам осознавал, что хотел не отходить от него ни на шаг и ощущать опеку. А Яков Петрович теперь не отпустил бы его ни при каких обстоятельствах, при надобности пожертвовав чем угодно, только бы дать ему чувствовать себя в безопасности. Гуро заснул только под утро, когда уже подходило время вставать и собираться к завтраку. Но он не жалел - наоборот, ведь все это время за редкими перерывами он любовался на спящего Николая, называя его про себя не иначе, как «Никки».