Социальная эволюция

Юля шла вперед, не разбирая дороги и с трудом сдерживала слёзы. Плакать на улицах Свобурга было не лучшей затеей, поскольку участливых и совестливых граждан, воспитанных на Кодексе О Личной Свободе хватало в любое время суток, и любая участливая старушка вполне могла позвонить в так называемую «службу счастья и свободы». Эта служба, зачастую, приезжала быстрее пожарных, полиции и даже медиков, так что неудивительно, что часть людей быстро прониклась к этой службе уважением. Сперва, «ССиС» только забирала грустных людей на перевоспитание, но не прошло и десятка лет, как она практически полностью вытеснила собой все остальные экстренные службы и теперь её сотрудники: ловили преступников, тушили пожары, снимали кошек с деревьев, а ручных крыс вынимали из нор, но самое главное — они внушали суеверный трепет в тех, кого посещали мрачные мысли. Разумеется, люди знали, ничего страшного с ними не случится. Им окажут психологическую помощь, поговорят, угостят чаем и сладостями, а после отпустят, но… Как всегда существовало это противное «но». Суть этого, но заключалась в том, что как и у всего, у этой поддержки имелся лимит. Те, о ком сообщали в «ССиС» в пятый раз — пропадали бесследно. Ходило множество разных жутких теорий о том, что случается с пропавшими и теории эти обсуждались исключительно шепотом, когда люди пили вечерний чай или ложились спать, но несмотря на то, что теории обрастали всё новыми жуткими подробностями вплоть до переработки несчастных на мясокомбинатах — находилось немало людей, которые готовы были набирать заветные цифры, едва заслышав плач на улице. И далеко не факт, что это не те же самые люди, которые вчера дрожали, слушая очередную теорию. Просто такая жизнь стала для них привычной и люди были готовы платить за спокойствие на улицах парой десятков исчезнувших сограждан в год. Само собой, люди были готовы отдавать такую цену только до тех пор, пока это не касалось их самих, но когда касалось — было слишком поздно. Юля ещё не исчерпала свой лимит. Она видела стерильно-белые до боли в глазах коридоры и кабинеты службы свободы только дважды, но ей совсем не хотелось возвращаться туда. От этого места веяло могильным холодом, однако холод этот был очень чистым, словно бы ты находился в морге. Но каждое правило и каждый закон имеют свои лазейки, и теперь в разных частях города открывались заведения, где музыка заглушала всхлипы, а полутьма не давала разглядеть людских лиц. В одно из таких заведений и забрела Юля, понимающая, что ещё немного и она сорвется в крик, если не выплеснет злость, усталость и боль. Пристанищем девушке послужил бар тишины "волк и волкодав". Едва Юлия переступила порог и закрыла за собой дверь - вся тяжесть пережитого навалилась на неё ещё большим грузом и девушка зарыдала, по привычке делая это беззвучно. Как она села за стол и кто подливал ей настойку из корней липы... Нет, этого Юля не вспомнила бы при всём своём желании. Её память растворилась в болезненных воспоминаниях, чуть горьковатом напитке, полутьме, ласкающей взгляд и тихих всхлипах людей вокруг, чьи смутные силуэты заставляли задуматься о вечном. - Мариа̀! – властный, зовущий голос вывел девушку из раздумий и сразу осчастливил. Редко кто звал её «правильным» именем, которым назвала её давно почившая мать. Собственно, это выделяющееся имя, которое редко кто запоминал правильно, и стало одним из немногих напоминаний девушки о её детстве. Едва она обернулась от своего компьютера, чтобы улыбнуться коллеге, что решил осчастливить её таким необычным образом – Мариа̀ остолбенела и покраснела. Перед ней стоял министр личной свободы собственной персоной и вежливо улыбался. Как обычно одетый с иголочки, с белоснежной улыбкой и укладкой, которая, вероятно, стоила как весь комплект одежды самой девушки, он излучал позитив и доброту, но что-то в лёгком прищуре смеющихся глаз было не так… впрочем, в них Мэри, как пренебрежительно называли её почти все, не смотрела. Она вообще стеснялась поднять взгляд и лишь иногда украдкой поглядывала на министра. В голове Мэри вертелись самые разные мысли и догадки о том, откуда сам министр мог о ней узнать и не натворила ли она чего, за что ей теперь грозит увольнение. На этой мысли девушка пришла в ужас и едва не потеряла сознание. Как же ей помочь младшему брату закончить учёбу и прокормить кошку Мариетту, если её уволят?! Песчинки секунд превращались в огромные валуны, которые, казалось, били по самому сердцу Мэри, пока до неё наконец не дошла мысль, что нужно что-то сказать в ответ. - Ой, при… в смысле здравствуйте! Я тут вот, это… пишу, работаю, да! Что-то случилось? Мариа̀ рапортовала бодро и смело, словно школьник-первоклашка, которого остановил завуч. Казалось бы, перемена, всё в порядке, сменка есть и домашнее задание выучено наизусть, но внутри всё равно обитает какой-то благоговейный ужас. Афанасий, будучи человеком весьма чутким к душевным колебаниям окружающих, улыбнулся ещё более широко так, что его улыбка стала напоминать хищный оскал, и подойдя ближе положил ладонь на ключицу девушки. Обычно, в таких моментах принято описание «на плечо», но это была именно ключица, причём ближе к шее. Большой палец молодого министра находился всё в паре сантиметров от горла Мариѝ, что безумно волновало её. Дыхание несчастной участилось, равно как и сердцебиение, но Афанасий сделал вид, что не заметил этого, - Поздравляю! С сегодняшнего дня вы получаете повышение! Можете начать переносить свои вещи на место Юлии Леонидовны. И да, первое задание вам, как новому секретарю отдела повышения гражданской сознательности – проявить сознательность и оповестить моих заместителей о том, что меня не будет на рабочем месте сегодня, завтра и послезавтра. Всё ясно? – Мэри поспешно закивала головой, – вот и славно! Пожалуй, следует пояснить, что структура Министерства Личной Свободы была построена таким образом, что отдел повышения гражданской сознательности следовал по иерархии сразу же после самого министра и все, кто состоял там, считались неофициальными заместителями и официальными претендентами на должность министра, столь лакомую для всех сотрудников. Мэри же хоть и работала не в отделе гигиены и очистки (сокращенно ГО), но даже и мечтать не могла попасть в отдел ПГС. Такое количество головокружительных событий настолько выбило бедняжку из колеи, что она забыла поблагодарить Афанасия и даже не удивилась тому, что тот, кто, даже болея, выходил на работу (а Мариа̀ знала его биографию чуть ли не наизусть!), внезапно решил устроить себе трёхдневный отгул. Всё прошло по плану министра. Его ухмылка и задумчивый взгляд провожали дурёху, торопящуюся с небольшим картонным коробком, полным вещей к новому рабочему месту. Молодой мужчина поправил воротник своего пиджака резким движением, одновременно сбросив маску дружелюбия с лица, мгновенно преобразившись и словно повзрослев в мановение ока на десяток лет. Далее, медленно приподняв носки туфель, Афанасий повернулся на каблуках и быстрым шагом пошёл в сторону лестницы. Разумеется, в министерстве были установлены самые современные скоростные и бесшумные лифты, но видеть опостылевшие рожи, здороваться и улыбаться им сейчас стало бы пыткой для Афанасия, а потому - только лестница. Быстрый шаг и отрешённый взгляд выдавали бы в нём крайнюю степень погружённости в свои мысли, и, более того, волнение, но, к счастью, на лестнице не было ни души. Оно и понятно, человек слишком быстро привыкает к хорошему. Например, к бесшумным и быстрым лифтам… камеры в которых фиксировали каждый дрогнувший мускул и каждую случайно брошенную фразу. Как министр, Афанасий обладал знаниями недоступными всем остальным сотрудникам его фирмы, ведь даже в том случае, если какому-то психу удалось бы раскурочить весь лифт и не быть задержанным ещё в начале – он не сумел бы найти камеры, поскольку они представляют собой дроны-камеры с технологией «Хамелеон», которые чувствительны к приближению людских конечностей, благодаря датчикам ускользая от оных. Выйдя на улицу, Афанасий приосанился и замедлил шаг, ступая с уверенностью и статью, как и полагается одному из 12 министров, управляющих такой обширной державой. Прохожие расступались ему навстречу, и парень ощущал себя ледоколом, рассекающим ледники и огромные айсберги. Кто-то, однако, не углядел «ледокол» с высоты своего двухметрового роста… Белоснежный, как и улыбка, пиджак окрасился в грязно-коричневый цвет со стороны левого рукава, а прохожий даже не попросил прощения. Такого Афанасий не терпел с детства…