Как только дойду до конца

      Проход открывается с оглушающим грохотом и треском. Я невольно морщусь, хотя за пять дней уже успел привыкнуть к этому звуку, который бьет по ушам два раза в день. Минхо замечает мое выражение лица и насмешливо толкает в бок. От неожиданности я не удерживаю равновесие и натыкаюсь на Алби. Он смиряет нас строгим взглядом.       — Да ладно тебе, Алби! — состроив горестную физиономию восклицает Минхо. — Твое лицо все больше напоминает задницу. Я уже начинаю сомневаться о наличии у тебя улыбки!       Алби закатывает глаза и отворачивается, у меня же слова друга вызывают неожиданный для меня смех. Гигант удивленно смотрит на меня, видимо, тоже такого не ожидал, и, как только вход в лабиринт полностью открывается, без слов срывается с места. Минхо хлопает меня по плечу и, перед тем как рвануть следом, наигранно обреченно произносит:       — Чувство юмора не его конек.       Я бегу за ними. Веселое настроение отпадает сразу, как я вступаю в коридор. Я не знаю, откуда взялся этот смех, ведь в настоящей ситуации нет ничего смешного, и Алби, видимо, единственный, кто относится ко всему реально серьезно. Но в то же время смех немного ослабил постоянный узел напряжения внутри. И я не знаю, плохо это или нет, но так легче.       Мы бежим друг за другом и в этот раз не разделяемся, так как решили просмотреть как можно больше коридоров вместе, чтобы ничего не упустить. Проходит второй час, но ничего не меняется — один коридор делится на несколько других, многие заканчиваются тупиком, и ничего не намекает на выход. Монотонность лабиринта и равномерный бег навевают равнодушную невнимательность, и наконец я полностью ухожу в свои мысли, при этом продолжая запоминать маршрут.       Меня удивляет, как хорошо сошлась наша троица. Минхо сразу стал общаться со мной, как с лучшим другом, а Алби молча встал рядом, как вечная могучая и надежная стена. И наши отношения не смущают. Они словно были всегда. Минхо со своими вечными подколами и Алби с грозным молчанием. Нам не понадобилось более глубокого знакомства, чтобы верить друг другу. В то же время мы не готовы довериться остальным парням так же как друг другу. Значит, дело не в наивной доверчивости. Может, мы были знакомы до заключения в этой дыре? Или дружили? А если нет, то откуда такая уверенность? Почему я не сомневался, что неумолкающему приставшему ко мне с первой же минуты знакомства пареньку можно доверять? Почему из всех Алби подошел именно к нам двоим? Ведь он мог подойти к Саймону или взять руководство в свои руки, не доверяясь нам. Но нет, наша троица объединилась в первый же день, как нечто само собой разумеющееся, и у никого нет никаких сомнений.       Ну ладно, предположим мы дружили до этого эксперимента. Тогда, возможно, мы были пленниками создателей этого лабиринта до того, как они нас запихали сюда. Или мы были какой-то бандой, которая натворила ужасных преступлений и теперь платится здесь свободой. Но это ерунда полная! Тогда все снова упирается в вопрос: зачем стирать нам память? Зачем делать тюрьму, окруженную лабиринтом, разве не проще посадить в обыкновенную? Это точно эксперимент. И, возможно, он длится дольше, чем мы его помним…

      

Настоящее время

      — Ньют, заткнись, ясно?! — возглас Минхо, наполненный тревогой, оглушает меня словно огромный колокол, зазвеневший над самым ухом. Эти слова… Они из прошлого. Я уверен. Но они словно прозвучали сейчас. Извне.       — Вот нахрена… — голос друга вздрагивает, осекается, затухает. Его лицо на мгновение всплывает из темноты. Он закусывает губу, отводит взгляд, сжимает кулаки, а я чувствую себя последним утырком — эгоистом, который ни разу не подумал о друге. Которому было пофиг на все, кроме себя и безнадежности висящей на мне. Бескрайней пустоты и беспомощности.       — Поклянись!       Я поклялся. Я готов был сделать все, чтобы загладить свою вину перед ним и перед Алби, молча стоявшего у стены. Но потом я сжульничал. Я выдержал клятву, но сжульничал…

Прошлое

      Собака лениво развалилась на дне лифта, не обращая ни на кого внимания, только иногда ее ухо дергается от особо громкого мычания коровы. Рядом лежат наполненные чем-то ящики и доски.       — Кто это обнаружил? — спрашивает Минхо, не отводя взгляда от тянущейся за соломой коровы.       — Я, — выступает вперед крупный широкоплечий паренек, руки которого свисают до самых колен, а челюсть выдвинута вперед. На собрании он вызвался работать с Фрайпеном, а до этого постоянно находился рядом с Саймоном. Имени его я не могу вспомнить, оно было длинное, но в то же время простое. Альфред? Альберт? Минхо вообще прозвал его Горилл. Ладно…       — Ну рассказывай, Алли, — выкручиваюсь я.       Минхо удивленно отводит таки взгляд от коровы и смотрит на меня. Ну, а что? Всяко лучше Гориллы.       Ал же наоборот не обращает на сокращение никакого внимания и просто отвечает:       — Я услышал мычание, когда проходил мимо и догадался, что звук идет отсюда. Позвал Саймона и остальных, и мы открыли. И все…       — Тогда какого черта корова и собака все еще внизу?! — взрывается Алби, заставляя всех вздрогнуть, считая меня и непробиваемого Минхо.       Вожак после похода в лабиринт угрюмо молчал, он явно углубился в неприятные мысли, и теперь они все воплотились в раздражение, которое он решил не сдерживать. Он уже открывает рот, чтобы продолжить гневную тираду, но я ему не даю:       — Так давайте придумаем как достать! — выходит до реалистичности невинно-оптимистично.       Алби не пытается больше заговорить, и все вздыхают с облегчением, даже Минхо кидает мне благодарный взгляд. Все принимаются решать, как доставать корову из лифта.

***

      Алби ходит назад-вперед, заставляя нервничать еще больше. Как только он появился в хилом домишке, все, кто в нем были, быстро ретировались. Остались только мы втроем. Алби распинывает спальники и продолжает ходить от стены к стене, снова и снова. После лабиринта он явно растерял все свое хладнокровие.       Минхо переглядывается со мной. Мы не решаемся к нему обратиться, так как в таком состоянии можно ожидать от него чего угодно. Например, удара в лицо, которым только что был награжден Саймон. Тот решил на свою дурную голову ослушаться вожака и схватиться за веревку предназначавшуюся Аллу, а потом еще начать спорить. Мы кое-как оторвали гиганта от паренька, с уже расплывающиеся под глазом фингалом и разбитой губой.       — Тебе следует контролировать себя, — наконец, решаюсь я.       Минхо шокировано смотрит на меня, Алби только еще больше раздражается, но я не обращаю внимания. Если я не скажу, никто не скажет, так как все его боятся как огня, даже всячески скрывающий это Минхо:       — Алби, у тебя власть, но ты не должен ей злоупотреблять!       Гигант резко останавливается и поворачивается ко мне.       — К черту! Пошло все к черту! — рычит он в ярости.       Сжимает кулаки, глаза налились кровью, вены на руках вздулись. И кажется, что он ненавидит меня. Неужели ударит? Что так вывело его из себя? Разве все его спокойствие были всего лишь маской? Неужели он не такой сильный, как казалось, и лабиринт своей массивностью проломил его волю? Так быстро?       Во мне неожиданно вспыхивает раздражение, и я отвечаю ему спокойно и равнодушно, слишком даже для себя:       — Прекрати себя жалеть. Все в одной тарелке, и если ты взялся командовать, то соответствуй.       Он срывается с места. Мгновенно оказывается около меня. Впечатывает в стену предплечьем левой руки поперек моей груди. Между лопаток кожу царапает что-то острое. Его глаза злобно упираются в меня, дыхание частое и горячее.       Странно, но я совершенно не чувствую страха. Мне неприятно, но не страшно. Я почему-то уверен, что Алби меня не ударит.       — Алби! — Минхо тут же оказывается рядом, и его интонация кажется знакомой, словно я когда-то ранее ее слышал. Как дежавю. Но это ощущение возникает только на мгновение. Я продолжаю пристально смотреть гиганту в глаза.       — По-твоему, я не прав?       После моих слов огонь гнева в его глазах вспыхивает сильнее. Он поднимает кулак и со всей силы бьет стену рядом с моим лицом. В это же мгновение Минхо резко хватает Алби за плечо и оттаскивает от меня. Но этого уже не требуется. Лицо гиганта обретает свое обычное холодно-равнодушное выражение. Он глубоко вздыхает, уперев уже более спокойный взгляд в меня, и отвечает:       — Ты прав.       Встряхивает ушибленную кисть, благодарно кивает мне и выходит, оставив нас с Минхо наедине. Только сейчас у меня начинают дрожать руки, а царапина на спине неприятно жечь.