Как только дойду до конца

      — Тебе нельзя вставать, — раздается за спиной голос Алби, возвращая меня в реальность.       Я вытираю слезы с щек и качаю головой, морщась от боли в шее. Я должен был. Меня не было на похоронах, и мне надо было хотя бы прийти на его могилу. Прийти и…       Я кусаю губу, сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Я не знаю, для чего я пришел. Все мои слова ушли под землю, растворились в воздухе. Никто их не услышал, ведь адресата уже нет. И облегчения тоже.       Алби подходит и кладет ладонь на мое плечо, легко сжимая. Он тоже смотрит на крест, перекладины которого крепко смотаны веревкой. На горизонтальной доске вырезано большими аккуратными буквами «ДЖОРДЖ». Во мраке леса буквы словно светятся чистотой оголенной древесины, и стоит закрыть глаза, как перед глазами остается его имя. Джордж.       — Пошли, Ньют.       — Они не помогли, Алби, — слова продираются через горло, раздирая его, и даже шепот не помогает избавиться от боли. Но я не обращаю на это внимания. У меня все болит, и эта боль хоть немного отвлекает от другой, более сильной и ужасной. Друг непонимающе смотрит на меня, заставляя продолжать: — Создатели. Они не вмешались. Дали ему…умереть…       Слезы снова наворачиваются на глаза, и я не пытаюсь их сдержать. Я отворачиваюсь, слишком резко, от чего гематомы на шее и голова вспыхивают болью.       Они должны были вмешаться! Они должны были спасти его! Ведь это всего лишь гребаный эксперимент, где мы должны найти выход! Неужели они хотели его смерти?       Хотели?       Если Создатели управляют гриверами, то они хотели нашей смерти! Они хотели, чтобы монстр уколол Джо! Хотели, чтобы он умер еще тогда в лабиринте, или в Глэйде! И, возможно, Джордж каким-то образом это понял, он сказал, что «мы должны умереть». Зачем это Создателям?! Зачем убивать кого-то? Зачем убивать Джорджа? За что?       Алби ничего не говорит, он молча убирает руку, но я не обращаю внимания, пустоту внутри заполняет ненависть к Создателям. Они убили Джорджа!       — Они хотели, чтобы Джо умер, — я говорю слишком громко, но игнорирую боль в горле. — Они виноваты! Слышите, ВЫ виноваты в его смерти! ВЫ! — кричу, вкладывая всю ненависть в слова, но хочется большего.       Хочется убить их. Так же, как умер Джо. Пристрелить из лука, чтобы они умирали долго и мучительно.       Но мы беспомощны! Мы не можем их достать! Мы в этой чертовой ловушке!       Я пинаю большой ком земли, рана на ноге вспыхивает болью, вызывая новые слезы.       — Черт!       — Ньют, — Алби оказывается передо мной и хватает за плечи, — Ньют, успокойся.       Как он может так говорить?! Ведь из-за них ему пришлось выстрелить в Джорджа! Почему он так спокоен?!       — Нет! Алби, они убили его!       — Ньют…       — Что?!       Он молча смотрит в мои глаза, и его спокойствие действует на меня утихомиривающе, всплеск ярости спадает, но боль не уходит. Она пропастью разверзлась в груди и поглощает меня целиком.       — Что?       — Все будет хорошо.       — Не будет, — голос срывается. — Не будет, Алби. Он умер.       Алби обнимает меня, и его неожиданная поддержка уничтожает все мои попытки сдержать плач.       — Будет. Все будет хорошо, — шепчет он. И эти бессмысленные, но твердые слова, как ни странно, чуть снимают боль в груди.       Он обнимает меня, пока слезы не заканчиваются, и не прекращаются всхлипы. И я не чувствую какого-либо дискомфорта, наоборот, становится только спокойнее.       — Тебе надо в постель, твоя нога снова кровит.       Мне не хочется возвращаться в Хомстед, но сил на споры нет. Я киваю, и друг отпускает меня. Рана от когтей гривера, правда, начала кровоточить и болеть сильнее, чем прежде — видимо, от пинка. Поддерживая, Алби помогает мне добраться до Хомстеда.

Минхо

      Чертов лабиринт! Чертовы гриверы! Чертовы Создатели!       Я не хочу быть здесь! Я должен быть там! Должен знать, когда Ньют очнется! Знать, что с ним все в порядке! Он выглядел хреново. Хреновее некуда.       Только Джордж выглядел хуже…       Джонни… Стоило, наверно, послушать Ньюта и не брать его в бегуны. Чересчур он был мелким и наивным. И не так он должен был умереть…       Я ощущаю давящее чувство в груди, которое возникает при любом напоминании о Джо. Оно неприятное. Оно раздражает. Выводит из себя. Но я обязан держать себя в руках! Ничего уже не сделаешь. Жизнь продолжается.       Для Джорджа нет…       Заткнись!       С силой срезаю плющ, чуть ли не сломав мачете о стену.       Забудь, Минхо! Забудь. Есть дела поважнее! Теперь двое бегунов вылетели из игры. Ньюту еще неделю нельзя будет бегать. Или больше… Торопить не будем, одному бегать даже приятнее. Хотя вдвоем сбежать от гриверов легче. Может, провести еще одни испытания для желающих? Хотя нет, никто из шанков больше не осмелится после нападения гривера…       Что это вообще за название «гривер»? Джонни сам придумал? И почему гривер? Кто горюет? Монстр или мы? Скорее мы…       Забудь!       Почему гривер явился после такого долгого периода? Если он иногда гуляет по лабиринту днем, то почему не приходит в Глэйд? Может, Создатели им не дают попасть в лагерь? Они ими управляют?!       От неожиданного осознания я невольно застываю.       Вот ублюдки! Чертовы, стебанутые ублюдки! Они позволили гриверу напасть на Джонни и Ньюта! Они хотели их смерти?!       От распирающей меня злости дышать становиться труднее.       Может, они садисты? Для этого нас сюда отправили, чтоб смотреть, как мы страдаем и по очереди умираем, пока ищем выход?       Я осматриваю стену в поисках жучка-стукача, но не нахожу. Хрен с ним! Все равно скажу!       — Когда мы выберемся отсюда, я убью вас! Слышите! Убью вас всех! — крик эхом разлетается по лабиринту и теряется в его коридорах.       Убью.

Алби

      Ньют меня не винил. Совсем. Обвинения не было ни во взгляде, ни в каком-либо жесте или отстранении. Не похоже, что он даже рассматривал смерть Джорджа в таком плане. А я ждал этого. Почему-то именно от него, словно он, как судья, рассудит мою вину, что странно, ведь я знаю, что Ньют скорее будет винить себя, чем кого-либо другого. Возможно, я хотел его обвинений. Но их не было. Напротив, он направил их на Создателей, открыв мне другую сторону ситуации, о которой я даже не задумывался.       Все то время, что я приходил в себя при помощи Ника. Организовывал вечером собрание вместе с бегунами, пытаясь сдержать слезы и хранить спокойствие. Пока стоял на похоронах, еле улавливая речь Ника. Все это время я винил только себя, хотя Минхо и Ник постоянно твердили, что у меня не было выбора, и я поступил правильно. Я так не считал. Но после слов Ньюта, я почувствовал необычайное облегчение, потому что он был прав. Создатели не оставили мне выбора. Только они могли спасти Джо. Они дали мне выпустить стрелу.       — Эд, проследи, чтоб Ньют больше не выходил, — я киваю парню на Хомстед.       Тот криво усмехается и кивает. Отходит на несколько шагов, но останавливается и спрашивает с тупой ухмылкой:       — А если решит бежать? Связать?       — Я, по-твоему, все шуточки шучу?! Убери эту стебанутую рожу, если не хочешь, чтоб я тебе ее подправил! Захочет выйти, сообщи мне!       Шанк перестает улыбаться и серьезно кивает. Вот так! Стоит дать слабину, как они уже считают, что им все позволено. Ушлепки.

Ньют. Настоящее время

      — Джо… — мой голос срывается. Со стороны он звучит ужасно сиплым. Сердце, как и тогда, сжимается от невыносимого чувства утраты.       Я стоял перед могилой, вдыхая тяжелый воздух с сильным запахом влажной земли, гниющих листьев и мха, окруженный немым мраком. Прошло несколько часов после того, как я очнулся, и хотя Ник мне запретил подниматься, я, притворившись, что сплю, дождался его ухода и выбрался из Хомстеда. Я должен был найти его могилу.       — Я… я… прости меня. Я должен был помнить об осторожности в лабиринте. Должен был… — горький ком в горле заставляет меня замолчать. Я судорожно вдыхаю, пытаясь успокоиться, но это не помогает. Глаза застилают слезы. — Ты был мне братом. И несмотря на то, что ты сделал, я… я прощаю тебя. Ты был не виноват. И я бы…       Что? Все исправил, если бы можно было вернуть время назад? Все сделал, чтобы этого не случилось? Но это случилось, и Джо не вернешь. Не сотрешь и воспоминаний о его сжимающих шею руках и безумных глаз. Не забудешь и его лица со стрелой в глазу. И все слова бессмысленны…       Но почему? Почему гривер появился? Почему он напал, ведь раньше он этого не делал? И почему Создатели не помогли? Даже если их монстр сломался, они могли спасти нас другим образом, разве нет? Почему они не помогли?       — Тебе нельзя вставать, — неожиданно раздается голос Алби за спиной.

Прошлое

      Я в ужасе просыпаюсь, хватая ртом воздух. От резких движений шея напоминает о себе болью. Я еще несколько секунд ощущаю панику, но знакомая обстановка помогает быстро прийти в себя после кошмара. Очередного кошмара…       В горле пересохло. Я поворачиваюсь и приподнимаюсь на локте, чтобы достать воду с тумбочки и замечаю Минхо, который сидит на полу у стены, прибрав ноги к груди, уткнувшись лицом в колени. Спит? И почему здесь? Беру стакан и маленькими глотками цежу воду, наблюдая за другом. Он в одежде бегуна. На улице еще светло, слишком светло чтобы думать о том, что ворота закрылись. Значит, он прибежал гораздо раньше. Неужели не отдыхал в лабиринте? Или что-то снова произошло? Гривер?       — Ты меня смущаешь, красавчик! — шутливо изображая тонкий женский голосок, пищит Минхо и поднимает усмехающееся лицо. Я не обращаю внимания на шутку, допиваю воду и сажусь.       — Чего так рано?       — Не мог дождаться, чтоб увидеть твою хмурую рожу, — Минхо перестает усмехаться.       Я отвожу взгляд и смотрю через окно на работающих строителей под руководством Галли. Все слова Минхо и какие-либо попытки поднять настроение не вызывают во мне никакого эмоционального отклика. Но и боли от пустоты я тоже не ощущаю никакой. Просто полное отсутствие чувств, желаний и эмоций.       — Ты как?       Пожимаю плечами. Раны на ноге и плече, шея и голова все еще болят, но отношение к боли у меня совершенно пофигистское. Появилось даже какое-то желание боли, чтобы хоть что-то чувствовать.       Откуда взялось это равнодушие? Оно нравится и пугает одновременно.       — Ты, наверное, тоже проголодался, я принесу, — с этими словами Минхо быстро уходит (сбегает?), не давая мне сказать, что я не хочу есть.       А кого это интересует? Что Ник, что Алби, а теперь и Минхо, считают своим долгом охранять мое здоровье — следят, чтобы не вставал, кормят, поят и периодично меняют повязки, раздражая своей гиперзаботой. А ведь прошел всего-лишь день! Но и срываться на них тоже не хочется, поэтому я просто тупо следую их указаниям.       Я продолжаю следить за строителями и их куратором через окно. Галли что-то громко говорит, и вся группа заливается смехом. Его рука все еще перевязана после укуса Джо, но бинт почернел от грязи и пота. Заметив кого-то вдали, куратор внимательно провожает взглядом, пока его не толкает паренек рядом, приводя в себя, что-то говорит, и они снова смеются, только Галли выглядит смущенным.       Я чувствую себя пришельцем из другой вселенной — их беззаботность, смех и улыбки кажутся нереальными, невозможными для меня с полным отсутствием эмоций. Возможно, дело в том, что для них прошло два с половиной дня со смерти Джо, а для меня они только начинаются? И все было по-другому тогда. Может, не было этих улыбок, было хоть какое-то горе? Не может быть, что смерть одного из товарищей никак их не затронула. Или дело в том, что Джордж был мне ближе, чем им? В них его смерть вселила ужас, а из меня вырвала огромный кусок из груди.       — Ньют?       Саймон?       Да, он. Наполовину просунув туловище через дверь, он смотрит на меня. Похоже, как и Минхо, друг забежал ко мне сразу после лабиринта. Челка прилипла к потному лбу. На нем одежда бегунов, но рюкзака нет, значит, он забежал для начала в будку. Естественно, долг бегуна превыше всего.       — Как ты? Выглядишь лучше, — он заходит, оставив дверь за собой открытой.       Видимо, без того, чтобы при встрече спросить, как я, никто не может. Может, я не хочу об этом говорить?! Не хочу об этом постоянно думать! Я жив, дышу и в сознании, и видно, что не собираюсь пока умирать!       Так, надо держать себя в руках.       — Все в норме, — мои первые слова после сна, выходит очень хрипло и еле слышно.       Он молча рассматривает меня, не особо веря. А что они все хотят услышать? Правду? Ну да. Скажу, что ничего не чувствую. Мне пофиг на все и вся. И присутствует одно единственное желание — послать всех нахрен, чтоб остаться одному. Нет уж. Ложь лучше.       — Тебе больше всех досталось, — К чему это? — Может, ты хочешь поговорить?       А вот и еще один вопрос, от которого только появляется желание уйти. Если можно было бы еще хромая убежать от адресанта. Я не хочу говорить! Я рассказал обо всем, что случилось в лабиринте Нику и Алби. То, что произошло тут, все видели и знают. О чем еще можно говорить?       — Все в порядке, Саймон.       Он еще какое-то время пристально смотрит на меня, а затем сдается и кивает. Возможно, я веду себя неправильно, но я не ощущаю этого. Мне и не хочется вести себя по-другому.       — У тебя особое меню! — громкий возглас Минхо взрывает напряженное молчание, царящее в комнате. Друг заходит, бросает быстрый взгляд на Саймона, подходит ко мне и сует тарелку с какой-то жижой внутри. — Ты теперь как беззубый младенец на жидкой диете!       Если у меня должен был появится аппетит, то миссия провалена. Я теперь еще больше не хочу есть. Но у меня же нет выбора?       Минхо забирается на кровать рядом и принимается за еду.       — И как? — сквозь забитый рот обращается к Саймону.       — Все как обычно, — он подходит к куратору, забирает у него один бутерброд и садится у стены, скрестив ноги. Минхо провожает наглость бегуна злобным взглядом, но, поняв, что это не помогает, продолжает беззаботно жевать.       Я ковыряюсь в тарелке, помешивая непонятное блюдо. Утром была какая-то каша. А сейчас по этой темной коричневой массе даже не определишь, что намешано.       — Кстати, я нашел чей-то кинжал, — словно только что вспомнив, возбужденно говорит Саймон. — По-моему, кого-то из бегунов.       Кинжал?       Я достаю из-за пояса кинжал и со всей мощи кидаю его прямо в тушу твари. Оружие с тошнотворным хлюпаньем вонзается в дряблую кожу. От испуга или боли, монстр вздрагивает, отпускает меня и кричит.       По телу проходит дрожь, я кладу тарелку на колени, чтобы не уронить. Бесконтрольное чувство страха ледяными оковами охватывает тело. Сердце ускоряется до бешеного ритма.       — Ньют? — обращение ко мне пугает еще больше своей неожиданностью, я резко отсаживаюсь от Минхо. Он успевает забрать тарелку до того, как она упадет. — Ты чего?       Я не знаю! Я чувствую тот же страх, что и при нападении гривера, и он не кажется необоснованным. Надо бежать!       Надо?       — Эй, Ньют, — Минхо дотрагивается до моего плеча, с несвойственным беспокойством в глазах, — Все в порядке.       — Он вцепился в меня… и я кинул в него кинжал… Это мой кинжал, Минхо, — мой голос звучит словно издалека, но он помогает мне постепенно собраться и утихомирить страх.       — Хорошо, — он переглядывается с Саймоном, который поднялся, оставив недоеденный бутерброд на полу. — Если ты не перестанешь дрожать, то я тебя обниму, как жалкого бездомного щенка.       Удивительно, но неловкая шутка Минхо, вызывает у меня усмешку, полностью убирая страх. При виде моей улыбки, друг светлеет, хлопает меня по плечу и невозмутимо возвращается к еде.       Я тоже беру тарелку и решаюсь начать есть. Рука все еще дрожит, но не мешает подвести ложку ко рту. Ее запах вызывает тошноту, я с трудом заглатываю безвкусную массу, понимая что больше запихать в себя не смогу. К счастью, никто больше не настаивает.       Постепенно равнодушие возвращается, оковывая душу холодным онемением. Словно все, что происходит, не связано со мной, и я сторонний наблюдатель. И так спокойней. Так не больно.