Как только дойду до конца

      Я вхожу в будку бегунов, ощущая легкое возбуждение. Я не был здесь практически месяц, и теперь меня окружает знакомый запах и мрак. Они пробуждают уже забытое мною ощущение принадлежности. Я должен быть здесь. Я подхожу к ящикам с картами и открываю первый. В нем находятся новые схемы за последний месяц. Они стопками доходят практически до края.       По чертежам сразу видно, кто их выводил. У Минхо каждая черточка идеально ровная, при этом он не забывает несколько раз обвести все линии, словно этим проверяет правильность чертежа. У Саймона карта чуть кривовата, так как он не пользуется линейкой, но все же линии достаточно ровные, иногда он отмечает черточками места, где находились таблички, так как считает, что они могут быть важны, другие бегуны иногда тоже отмечают, но частенько забывают. У Питера всегда были проблемы с пропорциями, поэтому сначала он легко наносит эскиз и только потом сверху обводит его, сильнее надавив на карандаш. У Мэта все получается с первого раза, но, сделав чертеж, в углу он оставляет маленькую букву «D», над чем не раз прикалывался Минхо. У Скотти все углы закругленные, по его словам, он их не выносит. У Джонни края лабиринта более темные, я как-то заметил, что он может один бок лабиринта обводить несколько раз, практически до дыры, поэтому стены внутри кажутся совершенно белыми по сравнению с краями. А Эрик сначала прорисовывает маршрут, который пробежал, и только затем окружает его стенами.       Я беру первую секцию этого месяца и прошлого и раскладываю чертежи на столе.       Пока Минхо нет, я займусь картами — надо вливаться в работу помаленьку.       Еще при рассмотрении первых карт, можно сказать, что изменений нет. Лабиринт меняет местоположение стен так же, как и в прошлом месяце.       Просмотрев стопку до конца, я складываю первую секцию обратно и достаю вторую. С ней все также. Как и с остальными. Возможно, мы не так сравниваем? Или не то? Ну, а как тогда? И есть ли смысл сравнивать? Может, нам просто надо дождаться того дня, когда выход каким-то волшебным способом откроется? Я складываю чертежи восьмой секции в стопку. В голове возникает догадка, за которую я не успеваю ухватиться, так как она мигом испаряется, когда в будку врываются Саймон со Скоттом. Они замирают увидев меня, Сэмми расплывается в счастливой улыбке.       — Я уже думал, что никогда не увижу здесь твою рожу!       Я усмехаюсь.       — Так просто от меня не отделаетесь.       Скотти — низкорослый, но зато шустрый и сильный, хлопает меня по плечу и садится за чертеж.       — Ты насовсем? — интересуется он, зажевывая конец карандаша.       — Точно.       Я отмечаю, как по лицу Саймона проскальзывает едва уловимое сомнение, но он ничего по этому поводу не говорит, только подталкивает Скотти, приказывая не задерживаться, а то он подыхает с голоду. Бегун принимается за работу.       — Кстати, Ньют, каков новый салага? — видимо, только вспомнив, спрашивает Саймон, напомнив мне о прибывшем сегодня странном новичке.       — Он… чудной.       Скотт отрывается от чертежа и вместе с Сэмми смотрит на меня с любопытством.       — Чудной? То есть?       Я не успеваю ответить, так как в комнату влетает Минхо и также замирает, только с недоверием на лице. Он хмурится, а я чувствую себя неловко.       — Что ты здесь делаешь?       Такого грубого приема я уж точно не ожидал. Хотя я вообще не знал, чего можно ожидать от друга, которому пришлось перестать со мной общаться из-за меня. Может, это естественно, особенно для Минхо.       — Думаю вернуться к бегунам, — говорю твердо, так как при остальных бегунах разбираться с другом на другую тему не хочется.       — Нет, — Минхо отрезает так безоговорочно, даже не подумав, что сбивает меня с толку.       Почему нет?       Я начинаю раздражаться. Не может он из-за нашей ссоры не разрешать мне быть бегуном!       — Я тебя не спрашивал, Минхо! Я был бегуном и хочу вернуться.       Я тоже раздражаю его, он проходит мимо и садится за чертеж, Саймон и Скотт провожают его напряженным взглядом. Так вот почему Сэмми засомневался! У них был разговор насчет меня, и Минхо запретил им говорить со мной о лабиринте. Но я все равно не понимаю, почему куратор не разрешает мне вернуться к бегунам?!       Он продолжает молчать. Детский сад! Если он думает, что так легко от меня отвертится, то глубоко ошибается.       — Ладно, подумай Минхо. Хотя я не понимаю, о чем здесь можно думать, — с этими словами, брошенными с максимальным спокойствием, я выхожу из будки.       Видимо, возвращение былых отношений с Минхо, мне в ближайшее время не светит…

Настоящее время

      Какое-то время до меня доходит монотонный и знакомый женский голос с восточным акцентом. Он связан со Вспышкой, но его настойчивость заставляет прислушаться к словам, вплетающимися во тьму и рассеивающими яркие воспоминания:       — «…принц сел на камень и поднял глаза к небу.       — Хотел бы я знать, зачем звезды светятся, — задумчиво сказал он. — Наверно, затем, чтобы рано или поздно каждый мог снова отыскать свою. Смотри, вот моя планета — прямо над нами… Но как до нее…»       Неожиданно, кто-то прерывает девушку.       — Ты нужна в Лаборатории.       — Хорошо, сейчас, — шелест страниц, затем легкое прикосновение к моей руке. — Извини, что мне надо тебя оставить. Я бы осталась… Они говорят, что их методика подействует, но я думаю, что они только зря тебя мучают. Как можно хотеть вернуться туда, где тебе причиняли только боль?       Она сжимает мою ладонь. Кто она? Тьма отступает. Воспоминания отходят на второй план.       Она отпускает мою руку, вздыхает, и после тихого писка я снова со стороны слышу свой голос, который забирает меня обратно в пучину памяти.

Прошлое

      Чертов Минхо! Я нервно рою землю, вытаскивая жалкую недозрелую морковь. Надо же ему было так сбить мой настрой с ним помириться! Теперь единственное, что я хочу, так это…       Я ощущаю на себе взгляд. Поворачиваю голову и вижу Гордона. Он сидит у дерева и смотрит на меня. Поняв, что я его заметил, он невозмутимо встает и направляется ко мне.       — Я думал, что ты здесь главный, — он усаживается рядом.       Я не знаю к чему эта фраза, но и отвечать мне не хочется. Во-первых, появление салаги нисколько не убило раздражения после последнего разговора с куратором бегунов, а, во-вторых, меня этот парень все еще напрягает.       — Ясно.       Я продолжаю рыться в земле, а Гордон не спускает с меня глаз.       Не злись! Но это сложно, я готов сорваться на этом психе, если он не перестанет пялиться на меня!       — Тебе что-то надо, шнурок? — говорю как можно спокойнее, но не очень получается.       Он ухмыляется и спрашивает:       — Я тебя раздражаю?       А как ты догадался, блин?!       — Да. Если тебе нечем заняться, можешь помочь. Либо вали!       — Ладно, — он устраивается рядом и принимается медленно выкапывать овощи.       Хорошо…       Раздражение помаленьку стихает и теперь меня интересует только странное поведение новенького. Он не кинулся расспрашивать про Глэйд или лабиринт. Он не отсиживается в стороночке, избегая всех и каждого. Да блин, с ним точно что-то не в порядке — разве такая реакция адекватна?       — Ты не выглядишь испуганным.       Он с любопытством смотрит на меня и пожимает плечами.       — Я и не испуган.       Его прямота реально сбивает с толку. Не испуган? Он говорит правду, и вроде это должно располагать к нему, а меня только напрягает, как все в нем. Я усмехаюсь.       — Ты такой единственный…       — Это плохо? — его тон настолько прост, практически наивен, что я снова чувствую себя не в своей тарелке.       Такое ощущение, что он специально ставит меня в затрудненное положение. Но зачем?       — Не знаю, — отвечаю также правдиво. Я реально не знаю плохо это или нет. Вроде страх это естественная часть человека, он помогает выжить. И я не знаю, как это не иметь страха и, на самом деле, иногда хочется, чтобы его не было.       — А чего ты боишься?       Серьезно? Я смеюсь, возможно, чуть нервно. Чего я боюсь? В Глэйде легче спросить, чего я не боюсь. Парень продолжает с интересом меня рассматривать и ждать ответа.       — Поживешь здесь подольше, может, поймешь. Ник провел тебе экскурсию?       Ему не нравится, что я сменил тему, но он кивает. Такое ощущение, что Глэйд ему не интересен. Ему не страшно. Не интересно. Он вообще что-то чувствует? Азарт?       Несколько минут мы проводим в молчании, пока он не прерывает его очередным вопросом:       — Как тебя зовут?       Я не представился? Это странно, я и забыл об этом. Да и вел он со мной так, словно уже давно меня знает.       — Ньют, — я протягиваю ему руку, она вся в земле, но я не замечаю этого, пока Гордон не бросает заинтересованный взгляд на нее, и после короткой заминки пожимает. На удивление руки парня чистые, хотя он тоже работает с землей. Были чистые.       — Ньют! — крик Минхо заставляет меня вздрогнуть, а Гордона снова обрасти льдом равнодушия. Я разжимаю рукопожатие, но салага отпускает меня не сразу, но я не обращаю на это внимания. Что Минхо надо?       Друг стоит и ждет, пока я к нему подойду. Он больше не злится, и хотя меня это устраивает, в голове все еще крутится его ответ в будке, и если он пришел тянуть свое, то не думаю, что нам получится мирно договориться.       — Я подумал над твоими словами, — он заглядывает за мою спину и рассматривает Гордона. — Кто этот шанк?       — Новичок.       — Ясно, — он мгновенно теряет к нему интерес.       — В общем, я решил дать тебе попытку — пройдешь благополучно испытание, вернешься к бегунам, не пройдешь, останешься здесь.       — Разумно, — киваю. Все-таки я долгое время не бегал, поэтому стоит проверить свою пригодность.       — Но, — Минхо морщится, явно не желая говорить следующих слов, — в общем, время прохождения испытания определит Совет.       Что? Поверить не могу! Минхо решил дать Совету решить вопрос, входящий в его полномочия? Неужели Ник поработал над его мозгами?       Я усмехаюсь.       — Ты серьезно?       — Как никогда.       И тут я понимаю, почему куратор бегунов принял такое решение. Ну конечно! Алби и Ник попытаются отстранить этот срок, а Минхо только их поддержит, а что останется делать остальным членам совета? Галли без ума от Минхо. Зарт и Уинстон доверяют Алби, а Фрай и Билли будут за мнение Ника. Все понятно, не видать мне лабиринта, как своих ушей.