Как только дойду до конца

      Я нервно поглядываю на Гордона, сидящего на табуретке «подсудимого» со своим вечно-спокойным видом. Уже одно его желание поговорить с кем-то из кураторов кажется подозрительным, а тут он решил «выступить с предложением» на собрании, и это поразило всех, включая меня.       Что это значит? И что это за предложение? С каких пор Гордон вообще что-то предлагает? Он всегда выступает в роли наблюдателя — стоит в стороне, и максимум может намекнуть, но не предложить.       В зале собрались все кураторы, ждем только председателя. Члены совета смотрят на Гордона с нескрываемым любопытством, кроме Минхо, демонстрирующего равнодушный вид, и Галли, который после укола отстранился от всех и относится ко всему крайне скептически, чем иногда раздражает. Он хмуро уставился на парня, видимо ожидая от него самого наихудшего.       Честно говоря, я тоже не жду от «предложения» Гордона хорошего. Я чувствую, что он скажет что-то, что мне не понравится. Возможно, поэтому он решил обратиться ко всему Совету, а не персонально ко мне, как делал раньше со своими намеками.       Алби входит в зал чем-то раздраженный, смотрит на Гордона недовольным взглядом и садится на свое место.       — Стебанутое заседание открыто, — скрестив руки и не сводя глаз с бегуна, угрюмо произносит он. — Мы здесь собрались ради твоей гениальной задницы, ушлепок. Говори.       Гордон пропускает мимо ушей пренебрежительный тон председателя и попытку оскорбить, спокойно отвечает:       — Ваш поиск выхода не привел к успеху, чему я не удивляюсь, — начало вызывает всеобщее возмущение, но он не обращает внимание, спокойно продолжает: — Поэтому, я проанализировал карты и нашел решение. Я пойду в лабиринт ночью.       Всех, включая меня, ошарашивает его заявление.       Что? Этот идиот собрался остаться в лабиринте после закрытия ворот? Он рехнулся.       Я усмехаюсь.       — Ты серьезно?       Его внимательный взгляд в мою сторону говорит сам за себя.       Серьезнее некуда.       Неужели его скука дошла до самого пика, что он решил таким способом покончить с собой?       — Но ты не… — я осекаюсь.       Не можешь? Гордон как раз и может! Его единственного никогда не пугали гриверы. Его ничто не пугает. И именно он как раз и может придумать такое безумное дело и вызваться на него добровольцем.       — Не против, если я уточню? — саркастическим тоном начинает Минхо, наклоняясь вперед. Его взгляд впервые не пропитан ненавистью по отношению к парню, он также удивлен, как и все, но и полностью не может поверить словам шанка. — Ты предлагаешь, остаться после закрытия ворот в лабиринте? В самый разгул гриверов?       — Да, — кивает сбрендевший самоубийца, на лице ни капли страха или хоть какого-нибудь волнения. — Я останусь в западном отсеке, и мне необходимо будет оружие. Думаю, кинжала хватит.       — Кинжала хватит… — усмехаясь, повторяет куратор бегунов и обводит всех присутствующих все еще не верящим ни единому слову Гордона взглядом в поисках поддержки, но остальные не отвечают тем же, они верят парню и не знают, что и чувствовать или сказать. — Мы видели, что осталось от Альфреда! И ты хочешь после этого остаться там?! Ночью?!       Гордон больше не видит надобности отвечать. Долго пристально смотрит на Минхо, пока тот не осознает, что он и не думал шутить.       — И что ты будешь делать? Думаешь, выход открывается ночью? Будешь бегать по лабиринту пока не найдешь?       Лицо Гордона выражает презрение к «идиотизму» бегуна. Думаю, он не собирался отвечать, пока я не поддерживаю вопрос друга:       — Отвечай, Гордон. Ты же сказал, что нашел решение.       — Я не могу дать точного ответа. Я проверю теорию и тогда скажу.       Такой ответ раздражает. Ага, скажет, если выживет.       — Ты хочешь остаться ночью в лабиринте, чтобы проверить теорию? — скрипит Галли, с подозрением всматриваясь в парня. — Ты что-то недоговариваешь, шанк!       По залу пролетает возбужденный гул. Гордон, не скрывая растущего презрения, но все же никак тоном его не выражая, произносит:       — Все просто: если я прав, мы выберемся отсюда, если нет, либо я вернусь, либо вы меня больше не увидите. Вам хуже от этого не будет. Я вообще не вижу смысла просить у вас разрешения.       Хуже не будет?! Возникает желание его ударить. Эгоист хренов! А он не подумал, что я буду чувствовать потеряв очередного друга?! Хуже не будет!       Я уже хочу высказаться, но вспоминаю, что мы на собрании, и остальных это как раз волновать не будет. К тому же им ни к чему это слышать.       — Ладно, — равнодушный тон Алби только выводит меня из себя еще больше. — Будем голосовать. Кто за предложение Гордона, поднимите руку.

Настоящее время

      Ощущаю еле заметное прикосновение к плечу. Такое легкое, но проникающее в сознание, пробирающееся в глубь воспоминаний и рассеивающее их. Оно становится чуть более решительным, но мгновенно исчезает, когда раздается звук резко открываемой двери, и звенит незнакомый мелодичный женский голос:       — Как ты выбрался?       Человек молчит.       — Ты узнаешь его? — снова спрашивает девушка и не получает ответа или только кивок, так как продолжает: — Ты не должен был вспоминать, — в ее голосе проскальзывает недоумение.       Некоторое время висит тишина, во время которой появляется сильное желание открыть глаза и посмотреть на человека рядом.       — Пойдем, время принимать лекарство, — с этими словами девушка приближается ко мне. А желание взглянуть на того, к кому она обращается растет еще больше. Я знаю его? Я уверен, что знаю! Я…       — Ты не можешь этого сделать! — мой рассерженный голос раздается рядом, прорезает мою тьму, как ткань, вновь выпуская образы, которые окружают меня и всасывают обратно во мрак.

Прошлое

      — Ты не можешь этого сделать! — наконец высказываюсь, когда мы с Гордоном остаемся одни.       Все кроме меня проголосовали «за», но так как я «заинтересованное лицо» мой голос не засчитали, что не удивительно. По-моему, все будут только рады избавиться от парня.       Он хмурится.       — Как раз я один могу.       — Нет, ты не сможешь справиться с гривером! Может, ты и сумасшедший гений, но один кинжал не поможет тебе против него! Это безумие!       Пожимает плечами, ясно давая понять, что он не считает это безумием. У него всегда все продумано, и в этот раз он уверен, что все будет именно так, как он запланировал или просчитал.       — Я уже все решил.       Хоть бы какую-то эмоцию выразил! Идет на верную смерть и плевать на это!       — Тогда я пойду с тобой, — скрещиваю руки на груди.       Впервые по его лицу проскальзывает что-то на подобии эмоции — удивление, которое заменяется легким раздражением.       — Нет.       — А я не спрашиваю. Вдвоем больше шансов выжить, чем одному.       Его взгляд говорит, что я идиот и идея у меня подобная, но я не обращаю внимания.       Я не дам ему умереть, потому что ему видите ли скучно! Я не представляю, как это, но не считаю скуку поводом идти на верную смерть — пусть ищет другое развлечение!       Наконец, понимая, что одним взглядом меня не уговоришь, Гордон спокойно с плохо скрываемым раздражением отвечает:       — Ты только все испортишь. Если бы выжить с тобой у меня было больше шансов, я бы тебя попросил. Но твой страх, эмоции и в целом твое присутствие будут мне только мешать.       Вот значит как! Вполне убедительно. И обидно… Я помеха. Хочется послать его, но я сдерживаюсь. Единственное, что обнадеживает, что он все продумал, значит, возможно не планирует умирать, а скорее наоборот.       Но все-таки его гениальность сейчас не дает уверенности — гриверы не люди, их действия нельзя предсказать. Я убежден, что он идет на смерть, и его сверхспособности выжить не помогут.       — Это все из-за скуки?       Парень поднимает брови, и вместо того, чтобы послать меня взглядом, как всегда делает при личных вопросах, задумчиво отвечает:       — Если я не найду выход, ты умрешь, так что да, из-за скуки.       Что?       — Не понимаю. Причем здесь я?       Только получаю взгляд: «я-тебе-дал-ответ-идиот».       Задолбал! Сказать сначала, что я умру, а потом не давать объяснения! Кто так делает?!       Гордон так делает. Так что чему я удивляюсь? Но я все равно не могу понять, как связана моя смерть с его скукой? И с чего это я должен умереть?! Он только путает меня!       — Ладно, не говори! Плевать на меня! Ты там умрешь!       И если это произойдет… Я не хочу думать, что будет, если это произойдет!       Гордон качает головой и уверенно отвечает:       — Нет, не умру.       Его уверенность не помогает. Он не может быть в этом уверенным. В этот раз он может ошибаться.       Я отворачиваюсь. Повисает напряженное молчание.       Я же не смогу его отговорить? Может, запереть в кутузке, пока не получится? Но не получится. Он останется в лабиринте, хочу я этого или нет.       — Ньют, — в голосе друга слышится неуверенность, словно он подбирает слова, — я знаю, что ты боишься за меня…       Что? С каких пор он говорит о моих чувствах таким… понимающим? сочувствующим? в общем, не присущим ему тоном?!       От неожиданности, я совершенно забываю о только что грызущей меня тревоге, оборачиваюсь и встречаюсь с его внимательным взглядом. Он продолжает:       — Ты должен… верить, что у меня получится. Нет смысла тебе за меня беспокоиться. Я больше трех месяцев просчитывал план действий, изучал гривера, карты. Я знаю больше, чем ты думаешь. Я найду выход, а затем выведу тебя.       Ого! Его тон и слова никак не сходятся с Гордоном. Неужели он сказал их ради моего спокойствия? Нескрываемая забота со стороны друга — что-то новенькое и совершенно непривычное, но, что удивительно, это помогает — тревога улеглась.       Но теперь я ощущаю неловкость, словно друг мне открыл что-то личное.       Я усмехаюсь и выдаю:       — Ты знал, что ты идиот?       Парень усмехается в ответ.

***

      Весь следующий день проходит с мыслями о том, что сегодня вечером Гордон останется по ту сторону ворот. Тревога вернулась с новой силой и отделаться от нее невозможно. Конечно, Гордон верит в себя и свои возможности и хочет, чтобы я поверил. Но я не могу — интуиция подсказывает, что в этот раз все кончится не так благополучно, как предсказал друг.       Что странно, я ни разу не посмотрел на ситуацию с другой стороны, что шанк все-таки отыщет выход, и мы наконец-то выберемся отсюда. Возможно, я совершенно потерял надежду найти выход. Если раньше я бы поверил Гордону при одной его фразе, что он нашел решение, то сейчас единственное о чем я могу думать — это о разорванной одежде Алфреда и его скальпе в луже крови, и что то же самое будет с моим другом.       Минхо запретил парню сегодня выходить в лабиринт, чтобы накопить силы для ночной вылазки. Тот не спорил, поэтому мы увиделись только вечером. Пока я без аппетита ковыряюсь в своей тарелке, он сидит рядом, наблюдает за мной.       — Раньше ты верил мне, — наконец начинает Гордон, — почему сейчас сомневаешься?       И снова обо мне…       — Все мои эмоции, — тяну я и, решив, что желание есть у меня не проснется, отстраняюсь от тарелки.       По лицу друга видно, что мой ответ его не удовлетворил. Подавайте ему подробности!       Ладно, возможно это наш последний разговор и…       Заткнись!       — Ты еще ни разу не ошибался, — добавляю я, — я знаю. Но я чувствую, что твоя затея плохо кончится.       Со стороны звучит по-идиотски. Я как дама, провожающая рыцаря в опасный поход: «чувствую», блин! Лучше бы молчал.       Но друга мой ответ вполне удовлетворяет, он кивает.       — А я всегда доверял тебе. Ты редко ошибаешься в сфере… чувств.       Мне снова становится неловко.       С каких пор Гордон делится по доброй воле своими мыслями и чувствами? Неужели он тоже сомневается в благополучии своей ночной вылазки?       Черт!       — Лучше молчи, — выдаю чересчур холодно.       Друг в ответ только смотрит на меня с любопытством.       — Хорошо, — он наклоняется вперед. Возвращается равнодушие. Так-то лучше. — Возможно, ты прав: я проберусь сквозь гриверов, выберусь из лабиринта, но я не знаю, что меня ждет там. Я не умру в лабиринте, в этом я на сто процентов уверен, но насчет выхода не могу сказать. Поэтому твоя тревога может быть обоснована.       Вот это Гордон, которого я знаю. Лучше его правда, чем ложная надежда, которая не задержится надолго.       — И ты все равно пойдешь один?       Парень утвердительно отвечает взглядом. Смерть его никогда не пугала: она может лишить его скуки, а это его только привлекает.

***

      Ворота с грохотом захлопнулись, обрывая связь с лабиринтом и обратный путь Гордону.       Он молча смотрел на меня, пока они медленно закрывались. Его лицо не дрогнуло. Ни капли сомнения.       И теперь он там, и это кажется нереалистичным, как сон, где ты и все, кто тебя окружают, совершают безумства, но ты просыпаешься, и все возвращается на свои места.       Но такого не будет.       Мне только остается верить, что Гордон не ошибался, что он, даже если не найдет выход, выживет.       Всю ночь я не могу перестать прислушиваться к звукам в лабиринте. Не знаю, что я ожидаю услышать — крики? Я знаю, что толщина стен поглощает все звуки, даже от движения стен внутри лабиринта, но все не могу перестать слушать… и думать о том, что, возможно, именно сейчас в эту минуту моего друга разрывает на мелкие кусочки монстр Создателей. От этих мыслей тошнит, но от них сложно избавиться.       В конце концов, я больше не могу спокойно лежать, встаю и ухожу к лесу.       Я не могу спать, когда мой друг возможно умирает… сейчас… в этот момент…       Черт! И в то же время я не могу ничего сделать! Совершенно ничего!       Сердце гулко стучит. В низу живота с ухода Гордона, словно камень, залег комок напряжения, который тянет органы, до боли скручивая желудок, и не отпускает. И что больше всего раздражает — дрожат руки. Я не могу перестать беспокоиться и злиться на себя за это.       Стоило уговорить его взять меня с собой. Плевать на мои эмоции! Уж лучше бы я там умер, чем это! Чем завтра увидеть его жалкие кровавые остатки! Лучше умереть.

***

      — Черт, — шепчет Минхо.       Горло перехватывает. Я замираю.       Я стою в лабиринте, уставившись на кровавую разорванную ткань в нескольких шагах передо мной. Минхо оборачивается на меня и медленно подходит к ней. Я знаю, что эта разорванная когтями гриверов, вся пропитанная кровью рубашка Гордона. Но не хочу верить.       Я могу ошибаться.       Я надеюсь, что я ошибаюсь.       Друг подцепляет кончиком мачете край ткани и поднимает. Сердце гулко стучит, отдаваясь эхом в ушах и колючей болью в голове.       Это точно рубашка. Его рубашка. Больше никого не может быть. Это говорит о том…       Нет! Он мог выжить! Должен был! Он не мог умереть!       Только не он…       — Продолжаем обход, — сухо кидаю бегуну, привлекая его обеспокоенный взгляд.       — Ньют, он не выбрался, — Минхо подбирает каждое слово, следя за мной. Его больше беспокоит моя реакция, чем смерть парня, и это только выводит меня из себя.       Мы не знаем точно! Рубашка еще не доказательство! Пока я не обегу весь отсек лабиринта, я не поверю этому! Я не поверю, что он мертв. Ни. За. Что.       Не смотря на Минхо, я продолжаю бег.       Пожалуйста, пусть он будет жив. Пожалуйста!       Но на пути мы встречаем только новые кровавые следы на стенах, земле, листьях плюща — они тянутся до самого Обрыва и кончаются.       Я смотрю на бесконечное небо перед собой и не могу поверить, что он не выжил. До самого последнего момента я верил в него, в его стебанутую гениальность. Если уж кто мог выжить в лабиринте ночью, так только он.       Но он не выжил.       Его нет.       И я ничего не чувствую.