Как только дойду до конца

      — Вот теперь, ты больше похож на мужчину, — одобрительно хмыкает Минхо, увидев мою новую прическу. Кидает мне портфель, уже напичканный едой и оборудованием, необходимым бегуну, отметив, что сегодня в лабиринт я отправляюсь с Саймоном.       Мой напарник задерживается на несколько минут и выглядит больным: бледный, с темными синяками под глазами. Медленно натягивает на плечи лямки портфеля, кинув на меня быстрый отстраненный взгляд.       Что это с ним?       Куратор тоже замечает состояние бегуна, он какое-то время молча следит за ним, затем смотрит на меня, в ответ я пожимаю плечами: откуда мне знать, что с ним? Может, заболел?       Не обращая внимания на наше недоумение, Саймон направляется к выходу из будки, но тут же останавливается — проход загораживает Минхо.       — А ты осилишь? — саркастически тянет он, — На вид ты и милю не проползешь.       Сэмми равнодушно поднимает брови, словно не понимает, о чем говорит друг. Куратор продолжает:       — Ты выглядишь хуже чем образчик ходячего трупа, — многозначительно кивает на меня, за это получает значительный удар в плечо. В ответ я получаю толчок.       Саймон равнодушно пожимает плечами.       — Ты остаешься, — отрезает Минхо, что тоже не вызывает никаких эмоций у бегуна. Тот также равнодушно соглашается и избавляется от портфеля.       Такое поведение буквально кричит о том, что с парнем что-то не так. Встречаюсь с обеспокоенным взглядом куратора.       — Загляни к медакам, — продолжает командовать Минхо, снова не получая в ответ сопротивления.       — Ладно, — отрешенно бормочет Сэмми и выходит, оставляя за собой в низу живота тягучее беспокойство.

***

      За день я старался не думать о заболевшем друге, но это было сложно: во-первых, я осознал, что в Глэйде еще никто не болел. Ни разу. Не считая, раны, порезы, ушибы и несколько отравлений. Не знаю, с чем это связано, с хорошим климатом или нашим иммунитетом, но если Саймон заболел, то это будет первый случай. И, надеюсь, медаки с ним справятся. Во-вторых, количество моих друзей уменьшается с ужасающей скоростью. Из самых близких остались только трое, и Саймон входит в их число. Конечно, возможно, я чересчур сильно беспокоюсь: нельзя относится к болезни с такой паникой — это ненормально. И, в-третьих, в глубине души я ожидаю от Создателей новой подставы: может, сейчас нас ожидает эпидемия, которая скосит половину глэйдеров.       От них всего можно ожидать…       Они увеличили количество гриверов. Или их раньше было больше одного, только мы не могли этого узнать. Но в последние месяцы монстры встречаются не только часто, но и одновременно в нескольких отсеках, словно отведав человеческой крови, вылезают на охоту днем, жаждя получить еще. Работа бегуна стала гораздо опаснее. Только вот гриверы стали нападать будто только для того, чтобы ужалить, так как получив желаемое, они тут же ретируются, оставив бегуна проходить через метаморфозу. И ряды бегунов редеют с такой же скоростью, с какой пополняются новоприбывшими шанками.       Метаморфоза…       Она каждому ужаленному приносит не только длительную физическую боль, но и полное психическое изменение, как у Галли. Все они видели что-то смутное из прошлой жизни, но не хотят говорить. И все они становятся отталкивающими — от их взгляда по спине пробегают мурашки, и хочется держаться подальше. Всех шанков, прошедших через метаморфозу, стали невольно сторониться окружающие товарищи, что объединило ужаленных между собой. И во главе их странного сообщества находится Галли, поведение которого раздражает больше остальных. В нем родилась необоснованная ненависть ко всем, в особенности, к Минхо. Он вечно думает, что к нему недостаточно прислушиваются, что все против него. И это просто бесит. Но он остается все тем же талантливым строителем и значимым членом Совета, хоть и ужасно раздражающим.       До сих пор я не могу понять, почему яд гривера подействовал на Джо иначе, чем на остальных. У всех лекарство вызывало конвульсии и сильную боль. И никто не сходил с ума, желая убить человека. Что поменялось? Неужели поведение Джорджа не было запланировано Создателями? Может, они не хотели, чтобы он слетел с катушек? Может, после реакции Джо поменяли яд? Или я ошибаюсь? Может, они опробовали первый вариант яда на нем, а потом синтезировали более подходящий, который сводит с ума, но не окончательно?       Не знаю и стараюсь не ломать над этим голову.       С увеличением количества ужаленных, выросло число пропавших в лабиринте бегунов — они просто не возвращаются из лабиринта. Один раз, после пропажи двух, мы на следующий день нашли их бездыханные тела растерзанные гриверами. Это был единственный раз, когда монстры оставили за собой трупы. Я насчитал около восьми пропавших в лабиринте парней — и ни один месяц не проходит без подобной жертвы. Теперь мы более чем уверены, что присутствие в лабиринте после закрытия ворот равняется смертельному приговору. И я окончательно отбросил идею поиска выхода в лабиринте ночью. Сначала сомневался, что сдаваться правильно, но теперь уверен — моя идея была самоубийственна, что и доказали смерти бегунов и Гордона. Я бы там не выжил.       Мне удалось сжиться с мыслью, что Гордон мертв, но избавиться от ощущения, что он рядом или должен быть поблизости не получается, хотя время идет и мне давно пора было привыкнуть к его отсутствию. Но еще более ухудшает положение его периодичные появления, когда я погружаюсь в мрачные мысли. Он редко пытается со мной заговорить: просто смотрит на меня пристально, как и раньше, заставляя вздрогнуть, а сердце замереть. Ненавижу себя за это. Я должен забыть его и жить дальше, но с этими галлюцинациями точно не получится. Да и сомневаюсь, что забыть друга правильный метод. Но как правильно, никто подсказать не может.       Да и вообще, не похоже, что кто-то переживает так же сильно, как я. Даже чересчур сильно. Меня уже задолбали эти вечные боль и пустота. Если после Джо и Ника они постепенно отступили на второй план — боль затупилась, то сейчас и не думают уменьшаться. Только изредка удается отстраниться. Но ненадолго. Они присутствуют постоянно, высасывая все эмоции и яркие краски.       Не думаю, что мне когда-нибудь станет легче…

Настоящее время

      — Вот он, — знакомый с восточным акцентом голос девушки сопровождается тихими шагами двух людей. Проходят несколько секунд в тишине, после чего она продолжает: — Как ты узнал? Доктор Пейдж приказала, чтобы никого из вас не оповещали о его спасении, до тех пор…       Ее что-то заставляет замолчать. Доносится звук, приближающихся легких тихих шагов.       — Она снова взялась за свое? Держит нас за дураков! — мужской голос прямо надо мной, до боли знакомый, но в то же время совсем другой, более глубокий и хриплый.       Разве это может быть он? Он мертв.       — Я хочу поговорить с Консулом! — после долгой паузы продолжает незнакомец.       Или все-таки он?       — Ты же знаешь, это невозможно, — нерешительно отвечает девушка.       В ответ получает злобный выкрик:       — Так сделай, чтобы стало возможно! Или это сделаю я!       Шаги удаляются, дверь громко захлопывается.       — Черт… — шепчет девушка и выходит следом.       Нет, это был не он. Он мертв, я видел его смерть собственными глазами.

Прошлое

      Саймон все такой же бледный, с полным равнодушием встречает меня взглядом, не ответив на мое приветствие.       — Что говорят медаки? — спрашиваю, не обращая внимание на его полное безразличие ко мне.       Пожимает плечами.       — Они не думают, что это болезнь. Посоветовали поспать, — отсутствующим тоном отвечает друг.       — Ну, это точно не помешает, — присаживаюсь на стул перед кроватью и окидываю тесную комнатку Хомстеда взглядом.       Тут частенько отлеживаются шанки после нападения гривера, поэтому на меня сразу накатываются воспоминания об их мучениях, которые я тут же откидываю, но они успевают притащить с собой образ Джорджа…       Черт.       Так непривычно видеть Сэмми в таком состоянии… апатии что ли. Это так непохоже на него — вечно активного, вспыльчивого и веселого. Словно и не в болезни дело…       Черт, как я сразу не понял?!       — Что тебя мучает? — выпаливаю, я.       В глазах Сэмми проскальзывает эмоция, которую я не успеваю определить: она тут же исчезает. Парень качает головой.       — Ничего. Со мной все в порядке.       Я не знаю, настаивать на честном ответе или нет. Я убежден, что дело именно в каких-то тревожащих его мыслях, а не в здоровье. Не уверен, что смогу ему помочь, если узнаю в чем именно они заключаются. Но возможно, если он их выскажет…       Нет, это не поможет. Не стоит настаивать. Когда он будет готов, сам расскажет. Я знаю, как это раздражает, когда пытают вопросами.       Пожимаю плечами.       — Не хочешь говорить, не говори, только не заливай мне, что все в норме. Уж я-то знаю, как это не хотеть спать и есть от паршивого чувства пустоты внутри и этих мыслей… — я замолкаю: из-за моей спины выходит Гордон, примагничивая к себе мое внимание.       Он ничего не говорит, но ему и не надо, его взгляд говорит вместо него. Я и правда начал нагружать друга своими проблемами, вместо того, чтобы помочь разобраться с его.       — Послушай медаков, и постарайся поспать, — кидаю я и поспешно выхожу из комнаты.       К моему облегчению, Гордон остается за ее дверью.

***

      На следующий день Сэмми выглядит достаточно сносно, чтобы его пустили в лабиринт. Мы молча пробегаем коридоры, погруженные в мысли. Чаще всего походы с ним в лабиринт сопровождаются интересными темами, подколами и шутками, но сейчас между нами висит тишина, нарушаемая хлопками срезаемых стеблей плюща.       Он активируется только на обратном пути, когда мы останавливаемся на передышку. Проведя несколько раз пятерней по светлым волосам, он спрашивает чуть охрипшим голосом:       — Ты веришь, что мы выберемся отсюда?       Меня автоматически тянет сказать «да», но я сдерживаюсь — это неправда. Я уже давно не верю. И нет смысла врать Сэмми: он явно ждет искреннего ответа.       Качаю головой.       Он хмурится, чуть удивляясь моей правдивости, ведь глэйдеры будто заключили негласный договор: делать вид, что не потеряли надежду и всегда врать о своих реальных сомнениях и мыслях по этому поводу. На какое-то время повисает напряженное молчание.       — Мне надоело постоянно чувствовать себя в ловушке этих ублюдков… — наконец, тихо произносит он, в глазах разгорается ненависть.       Впервые кто-то выражает тревожащие его мысли, которые постоянно крутятся в моей голове. Я не решался их высказать, чтобы не вселить чувство безнадежности в еще чью-то душу. Единственный, кто мог выслушать меня по этому вопросу — Гордон, но он не разделял моих чувств, скорее вносил каплю рациональности в мою бурю эмоций.       — И ничего не сделаешь, — продолжаю я и как можно спокойнее пожимаю плечами, хотя к горлу подступает горький комок.       — Но ты же хотел пойти ночью в лабиринт, почему передумал?       Я с секунду с интересом разглядываю парня: неужели он задумывается об этом? Хочет остаться за воротами?       — Это один из способов умереть от рук Создателей. Я понял, что именно в этот момент, когда шанк остается наедине с гривером, они могут получить истинное удовольствие, гоняя его и медленно убивая… Я не хочу умирать на их условиях.       Я не сразу понимаю, что сказал слишком много, но это как раз впечатляет Сэмми. Он задумывается и чему-то улыбается.       — Ты прав, нечего доставлять им дополнительное удовольствие, — бормочет с нездоровой искрой в глазах, чем меня напрягает.       — Что ты задумал?       Друг в ответ только качает головой, но я ощущаю, что парень задумал нечто ужасное.

***

      К концу подходит очередной месяц — четырнадцатый. Все такой же беспросветный, жестокий и кровавый.       Он забрал очередного бегуна, оставив из первоначального состава только Минхо, Саймона, Питера и меня. И я уверен, что скоро и до нас дойдет очередь. И я, надеюсь, что первым буду я: я больше не переживу смерти моих друзей. По этой же причине я стараюсь больше ни с кем из шнурков не сближаться — мне надоело постоянно переживать. Уж лучше чувствовать вину за то, что я не знал погибшего шанка, чем боль и растущую в геометрической прогрессии пустоту. Я не умею, как Минхо, общаться с салагами и нисколько не привязываться, поэтому стараюсь совсем не входить с ними в контакт. От этого у нас больше нет «психолога», помогающего адаптироваться шнуркам, и все совместные походы в лабиринт со мной для новоиспеченных бегунов протекают в хмуром молчании — я краткими ответами отрезаю все их попытки начать разговор, и в конце концов мы перекидываемся только парой фраз. Единственные обходы лабиринта, которые приносят хоть какое-то удовольствие — вместе с Минхо и Сэмми.       Алби продолжает крепко держать власть в своих руках, и его авторитарность только растет. На замену Нику никто не появился (если его вообще можно заменить), поэтому Собрания остаются нашими частыми развлечениями на вечер. Но все же он стал больше решений принимать самостоятельно, что чаще всего приводит к отрицательным последствиям. Например, когда он посадил Фрая в кутузку на двое суток за драку с одним из своих подчиненных. В последствии, в порыве мести куратор кухни не назначил себе замену и подговорил поварят на бунт против диктатуры Алби. Вождя это нисколько не напугало: всех бунтовщиков он приговорил к тому же, что и их куратора, распихав их по комнатам Хомстеда, когда в кутузке не осталось места. Из-за этого мы два дня жили на бутербродах, подгоревшей каше и сырых овощах. И такой случай не единственный. Но выбирать не приходится — Алби единственный шанк, авторитет которого для каждого неоспорим. Естественно, для каждого, кроме Минхо.       Саймон больше не поднимал темы бесполезности поиска выхода. После нашего разговора он стал практически прежним, только иногда его взгляд выдавал его угрюмые мысли. Но я старался не заострять на этом внимание, думал, что не стоит лишний раз ворошить гнездо. Не знаю, ошибался я или нет, но мне каждый раз становилось совестно, что я никак не могу помочь другу.       Самым значимым и отвратительным событием было очередное изгнание. Один из ужаленных бегунов сошел с ума: стал кидаться на Алби, убежденный, что от вождя все беды, и, если мы его убьем, Создатели нас отпустят. Он проткнул Алби кухонным ножом плечо и чуть было не зарезал окончательно, так что нам пришлось приговорить его к изгнанию. Такое поведение, даже стебанутого метаморфозой шанка, не может остаться безнаказанным. Мы не можем позволить психам жить среди нас и убивать кого вздумается, даже если это один из бегунов. В этот раз изгнание проходило куда тяжелее, чем с Алфредом — к тому я чувствовал ненависть, хотел отомстить, а в этот раз мне было жаль обрекать парня на верную смерть. Но у меня не было выбора.       В остальном, ничего не менялось — один день заменял другой, теряясь в длинных коридорах лабиринта. И казалось наша поганая жизнь более менее нормализуется.       Но разве здесь такое возможно?

***

      Я стою, не сводя глаз с ясного голубого неба распростертого перед моими ногами. Как только я добежал, Его уже не было видно — Он растворился в бесконечном лазурном пространстве.       До меня не доходит реальность происходящего.       Он это сделал? Правда?       — Я не придумывал речь, и не нужна она…       Черт…       К горлу подступает тошнота, голова кружится. Я отступаю, чтобы не свалиться в пропасть в след за Ним.       Я смотрю на него, не понимая, к чему он клонит.       Какая речь? Для чего?       Саймон неожиданно подходит ко мне и обнимает. Я замираю.       Что происходит?       В груди поднимается тяжелое чувство тревоги. Я не решаюсь отвечать на жест друга.       Что происходит?!       — Ты чего?       Стоило его обнять. Нет! Стоило послушать свою интуицию и привязать к себе плющом! Как он мог?!       Я продолжаю отступать от Обрыва, пока не спотыкаюсь о кинутый Саймоном портфель. Невольно оглядываю коридор в поисках его светлой макушки. Но его нет. И не может быть…       Сэмми не сразу меня отпускает. Затем разжимает объятия и отступает. На его лице смесь эмоций: бесконечная боль, беспомощность, решительность и сдерживаемая ненависть, от которых сердце сжимается, а тревога продолжает расти.       — С Минхо не получилось попрощаться, он бы меня не понял… — спокойно произносит друг.       — В смысле, попрощаться?       Я не знаю, сколько времени стою, устремив взгляд на пушистые облака, скользящие в глубине Обрыва. Но в одно мгновение меня словно ударяет током, я бросаю взгляд на часы и начинаю автоматически собираться. Надо возвращаться.       — А ты поймешь, — проигнорировав мой вопрос, продолжает Сэмми и слабо улыбается. — Ты верно сказал, лучше умереть на своих условиях, чем на условиях этих стебанутых ублюдков.       Я так не говорил!       Я не успеваю ответить, друг произносит:       — Передай Минхо, что вы были моими лучшими друзьями, хоть он и ушлепок.       Он не раздумывает, не сомневается. Не дав мне понять к чему его слова прощания, бросил на меня отрешенный взгляд и…       Я возвращаюсь в лагерь все еще не веря в случившееся. С утра мы с Сэмми вбежали в лабиринт вместе, он шутил, был в отличном настроении, а потом… я возвращаюсь один.       У ворот меня встречает Минхо с Алби. Куратор бегунов напрягается и с тревогой заглядывает за мою спину. Я знаю, кого он ищет.       Его там нет.       Нет же?       — А где Сэм? — его голос не выдает эмоций.       Я не отвечаю, слова застревают в горле. Минхо повторяется, и в этот раз ему не получается скрыть тревогу:       — Где он, Ньют?!       Отвожу взгляд.       — Он спрыгнул в Обрыв, — отвечаю чересчур тихо, кое-как выдавив из себя слова. Перед глазами стоит картина, как бегун, бросив на меня последний отрешенный взгляд, закрывает глаза, делает шаг и молча исчезает в бездонной пропасти Обрыва.       — Что значит спрыгнул с Обрыва?! — кричит Минхо, схватив меня за плечи. — Ньют! Что это значит?!       — Он покончил с собой.       Друг ошеломленно отпускает меня и отступает. В его глазах все еще плещется недоверие, но через мгновение в них появляется смесь ужаса и боли. Он отворачивается.       Я же больше ничего не чувствую. Возможно, просто кончился лимит переживаний. Сначала Джордж, потом Стеф и Джастин, затем Ник, Гордон и теперь он. У меня больше не осталось сил ни переживать, ни жить вообще. Больше не осталось меня.       Создатели победили.