Как только дойду до конца

       Слегка отталкиваюсь от земли свисающей с гамака ногой, чтобы усилить уже начинающее стихать движение. Он снова мерно покачивается, нарушая ночную тишину тихим поскрипыванием трущейся о дерево веревки. Я смотрю на белые дрожащие, мигающие, рассыпанные по небу звезды. Они больше не вызывают восхищения, как раньше, только навевают воспоминания о первой ночи в Глэйде, о Джордже.       – Ты знаешь какие-нибудь созвездия?       Закрываю глаза. Грудь кольцом сжимает боль. Делаю глубокий вдох, чтобы отделаться от эмоций, но это не помогает. И ничто не поможет.       Усталость окутала меня, мучает, но я не могу уснуть — бессонница не дает мне покоя очередной раз. Она стала моей преданной спутницей после смерти Саймона, принеся с собой вечную усталость и жуткую головную боль, на которую больше не действует аспирин. Я знаю, что надо спать, но несмотря на невыносимое желание забыться, мне не удается. И стоит сну на секунду завладеть мной, как…       Проходит неопределенный промежуток времени, когда я решаюсь попробовать уснуть снова: полностью забираюсь в продолжающий качаться гамак, сворачиваясь клубком. Закрываю глаза и через мгновение ощущаю близость блаженной тьмы и отдыха. Она засасывает меня и…       Моя рука во что-то упирается. Движение гамака резко затормаживается. Я открываю глаза и вижу черноволосую макушку устроившегося вплотную к моей «постели» парня.       Гордон.       Он сидит спиной ко мне на земле, согнув ноги и уперев взгляд на нависшую над лесом стену лабиринта.       — Ты перестал вздрагивать, когда меня видишь, — прямо произносит, в своем репертуаре. — Привык ко мне? Это дурной знак.       Оборачивается и встречается со мной глазами.       И стоит сну на секунду завладеть мной, как появляется Гордон. Я закрываю глаза, но он не исчезает — моя рука продолжает касаться его теплой спины.       — А ведь ты перестал обзывать меня Лжегордоном.       Отстань…       Я пытаюсь не обращать на него внимание, но его присутствие всколыхнуло мое сознание, развеяв сон, как ветер туман.       — Не понимаю, зачем ты меня прогоняешь, если тебе и так нечем заняться бессонной ночью. И не говори мне, что я являюсь невовремя, — он снова оборачивается, чуть хмурится. — Через минуту ты бы все равно проснулся от кошмара.       Возможно, но мне бы удалось поспать, а теперь…       Переворачиваюсь на другой бок.       — Мне интересно, сколько ты можешь выдержать. Спишь урывками, ешь крошку в день и при этом выкладываешься в лабиринте по-прежнему. Похоже на медленное самоубийство, — в напряженном молчании тянется пауза, которую он громко прерывает: — Что уж мучиться, может, как Сэмми — спрыгнешь в Обрыв и все? — саркастически выпаливает, толкнув меня в спину.       Упоминание о Саймоне острой болью отзывается в груди. Закусываю губу, сдавливая подкативший к горлу горький комок.       Заткнись!       Гордон поднимается и выходит из-за моей спины, встает напротив, скрестив руки на груди, уперев в меня свой фирменный пристальный изучающий взгляд.       — Человек не может жить долго так, — многозначительно кивает на меня. — И твое изнеможение вижу не только я. Если это продолжится, к концу месяца Минхо прогонит тебя из бегунов.       Удивительно, Гордон у меня в голове, но продолжает оставаться все тем же гением — видит наперед, читает людей, как раскрытые книги, знает все. Поэтому мне все сложнее уверить себя, что он ненастоящий. Его выдает только эмоциональность.       — Мне больше нравилось, когда ты молчал, — я и не замечаю, что отвечаю ему вслух, тихо, но не скрывая раздражения.       — Думаешь, мне нравится купаться в твоих проблемах? Ты сам меня вынудил заговорить! Не хочу, чтобы ты сдох до того, как мы выберемся.       Я не знаю откуда у меня берутся силы, чтобы резко сесть.       — Выберемся?! — от вспыхнувшей злости выкрикиваю слишком громко, тут же перехожу на шепот: — Мы не выберемся! За целый год мы не нашли ни единой зацепки. Не знаю, в чем заключается эксперимент, но точно не в поиске несуществующего выхода!       Друг поджимает губы.       — Тогда что ты делаешь в лабиринте?       Черт. Он же не настоящий. Я снова разговариваю сам с собой.       Злость спадает, оставляя за собой еще большую усталость. Ложусь на спину и закрываю глаза.       — Ответь мне, — спокойно настаивает друг, его голос стал дальше, затерянным где-то в тумане.       Ты и так прекрасно знаешь.       — Я знаю, а вот знаешь ли ты? — последние слова теряются, не достигая моего сознания, путаются, повторяются эхом. Я засыпаю.

***

      Гордон… или я… был прав: к концу месяца Минхо заявил мне, что больше не пустит меня в лабиринт, пока я не перестану походить на зомби. У меня не было ни сил, ни желания спорить — работа бегуна самая бесполезная в Глэйде.       Мое равнодушие напрягло друга, но я не заострил на этом внимание. Думаю, если бы я остался, он решился бы снова начать разговор о моем состоянии, но я ушел, не было настроения говорить с ним — болела голова, и у ящика с картами стал мельтешить Гордон, рассматривая листки с чертежами. Единственное, что мне хотелось — спать, но это именно то, что мне недоступно.       Я оказался плохим помощником в лагере. Мне не удается сконцентрироваться надолго на чем-то, часто мешает Гордон, но больше него тяжелые мысли, которые находят причину оказаться в моей голове при малейшем незначительном поводе. От этого основная моя работа располагается в огороде — единственное место, где по мнению Алби, я не наврежу себе и окружающим. Но сегодня меня поместили на кухню. Я так и не понял, как это вышло, но, по-моему, Фрай был против моей помощи. Целый день я только и делаю, что чищу овощи, и меня это устраивает, голова раскалывается и не хочется лишний раз двигаться.       Поварята что-то весело обсуждают, но я не прислушиваюсь, медленно, не сводя глаз от тонкого грязного слоя кожуры, отходящего от картошки, сворачивающегося и оставляющего после себя светлую полосу.       — Прекрати меня преследовать! — я срываюсь на салагу, резко выведя его на улицу, когда он оказывается на кухне в виде «помощника на день».       Я его постоянно вижу рядом! Достало!       Гордон молчит, с интересом меня разглядывает переводит взгляд на мою руку, которой я прижал его к стене, чем меня смущает. Не стоило на нем срываться. Я отпускаю его.       — Тебя все еще злит результат совещания? — прямо спрашивает, поправляя рубашку.       — Не твое дело, — выпаливаю уже без прежней злости.       Я не уверен, почему меня вывело его появление. Его постоянное присутствие рядом уже давно начало напрягать, но сейчас что-то перемкнуло…       — Дело становится моим, когда негативные эмоции изливаются на меня.       Я еще больше смущаюсь, от чего раздражение накрывает меня новой волной, но я не успеваю его выплеснуть, Гордон наклоняется и тише произносит:        — Я могу помочь.       Раздражение рассыпается в прах. Я невесело усмехаюсь и качаю головой. Никто не может помочь мне перестать быть психом, а это именно то, что мешает мне вернуться в лабиринт.       — С этим я тоже могу помочь.       Что? Я не понимаю о чем он говорит, словно отвечает на что-то сказанное мной. Я что-то говорил? Нет. Я молчал.       — Ты о чем?       Он быстрым движением притрагивается к моему виску подушечками указательного и среднего пальцев. Прикосновение для меня неожиданно, но я не успеваю среагировать, он быстро убирает руку, сжав ее в кулак и спокойно произносит:       — Только поверь мне.       — Ньют!       Выкрик Фрая возвращает меня на кухню. Я вздрагиваю, невольным движением резко прорезаю кожуру картошки. Лезвие ножа соскальзывает по шуршавому боку овоща и впивается в толстый палец моей левой руки. Боль врывается в мозг, отгоняя все эмоции и переживания, отстраняя нагнетающую душевную боль и переживания. Куратор кухни выругивается и отбирает у меня нож, что-то бормочет про отсутствие мозга у Алби.       — Иди к медакам, — все еще раздраженно приказывает он, — все равно пользы от тебя никакой.       Я ничего не ощущаю от его слов, все мое внимание занимает боль, она пульсирует в пальце, и мне, как ни странно… лучше. Словно она отстранила все, оттеснила в самый дальние углы.       Почему головная боль так не работает?       Кровь набухает, скатывается и падает на пол.       Я встаю, чтобы послушно отправиться к медакам. Фрай тяжело вздыхает и снова выругивается, только уже без раздражения:       — Погоди, — он хватает меня за руку, вытаскивает из стопки чистых тряпок одну и заматывает вокруг поврежденного пальца, — прижми.       Я дохожу до Клинта, все еще прокручивая момент «свободы» после пореза. Она была такой неожиданной и… приятной.       Куратор медаков встречает меня по привычке готовый всучить таблетку аспирина, но увидев мою руку, откладывает баночку. Пока он обрабатывает порез мне снова удается пережить приятную легкость после очередной вспышки боли, и она держится долго. И после ее исчезновения, я не могу перестать думать о ней. Эта боль не такая невыносимая, не такая темная, бесконечная. Она заполняет пустоту.       И я снова хочу ощутить это.

Настоящее время

      — Ты как? — доносится голос Алби, пристраивая меня в «кладовку». Его тон напряжен, при этом пропитан плохо скрываемым сочувствием.       — Все шикарно! — зло выпаливает Минхо.       Повисает тишина, которая заполняется напряжением. Минхо явно не нравится, что друг не уходит, что ждет от него подробностей, которые он не хочет раскрывать.       — Я в норме, Алби! Вали уже! Ньюту ты больше нужен!       Вождь еле заметно морщится.       — Ты не в норме, — голос спокоен и тверд, — Саймон был тебе другом и…       — Этот ублюдок не был мне другом! — зло усмехаясь, цедит Минхо. — Друг подумал бы о нас, прежде чем сигануть в Обрыв! — парень не секунду замолкает, с ненавистью уставившись на стену лабиринта, — Друг бы подумал о Ньюте, в конце-концов! Прыгать перед ним… Черт! Ненавижу этого ублюдка!       Такая злость Минхо на Саймона для меня неожиданна. Я с того момента, как увидел его смерть, замкнулся в себе и не замечал, что происходит с другом. Даже не задумывался, что ему не пофиг, как всегда. Но ему не было плевать — он перебил боль ненавистью. Ему легче было обвинить друга в трусости, легче ненавидеть за эгоизм, чем принять его смерть. А я так и не смог начать злиться на Сэмми, как бы больно мне не было.       — С ним все будет в порядке, — ровно утверждает Алби, и в его голосе проскальзывает сомнение, что делает тон более вопросительным.       Минхо качает головой, отворачивается и отвечает, его голос неожиданно тихий и открытый, в нем слышится боль и бессилие:       — Не думаю. Я больше не узнаю Ньюта… как будто он умер вместе с… Сэмом.

Прошлое

      — Не мне тебе говорить, что это ненормально, — мрачно произносит Гордон, устроившись рядом у соседнего дерева.       Так и не говори. Тебя никто не просил.       Парень качает головой и тоже вынимает свой кинжал.       — Думаешь, мне бы удалось избежать скуки также, как ты хочешь избавиться от душевных переживаний?       Черт! Можешь заткнуться?! Ты избавился от скуки тем, что умер! Поэтому прекрати мешать мне избавляться от «душевных переживаний» причиной которых ты тоже являешься!       — Идиот, — но он больше ничего не говорит, смотрит, как я закатываю рукав по локоть и выставляю перед собой предплечье.       — Что скажешь, если кто-то увидит?       Порезался.       — Тогда надо резать в более очевидном месте, идиот: кисть, лодыжка, плечо…       Ты уже советы даешь? А как же «это ненормально»?       — А я смогу тебя убедить?       Нет.       Равнодушно пожимает плечами.       — Тогда мне остается только следить, чтобы ты не подох от своего «лекарства», — с этими словами он многозначительно указывает на ладонь.       Он прав, у глэйдеров будет меньше вопросов от пореза на ладони, чем на предплечье. Да и болеть он будет дольше.       Я быстрым движением провожу лезвием кинжала по коже, оставляя глубокий порез. Он не сразу приносит боль, но когда она появляется, то вновь приносит с собой «свободу» и легкость. Я смотрю на Гордона, он качает головой.       — Это не сможет вечно тебе помогать. Да это ты и сам прекрасно понимаешь. Сколько порезов надо, чтобы Минхо и Алби догадались, что ты окончательно сошел с ума? И сколько порезов выдержит твое тело? Уж легче сразу зарезать себя. Ведь жизнь тебе осточертела.       Заткнись, ты все только портишь!       Я не могу отвести взгляда от крови, собравшейся лужицей в ладони.       — Ты ведь уже думал об этом. И из-за этого не можешь злиться на Саймона. Ведь он, возможно, прав. Это единственная смерть, которая не принесет пользы Создателям: не будет на «их условиях». И эта смерть закончит твои мучения: больше никакой боли, вечно разорванной в клочья надежды и бессмысленной веры, что выход все-таки есть. Но Сэмми был идиотом и… — он не успевает закончить, я кидаю в него кинжал, тот пролетает сквозь него и вонзается в дерево.       Парень удивленно поднимает брови.       — А я уж поверил, что я настоящий. — вытаскивает кинжал и кидает его мне. Качает головой. — Помаленьку превращаешься в маньяка, Ньют?       Заткнись!       — Может, это и хорошая идея, убить себя, пока никого другого не прирезал, — усмехается. — Столько плюсов, что я уже начинаю думать, что это хорошая идея.       — Я не буду убивать себя, идиот!       — Ты уже это делаешь, только медленно.       Я быстро поднимаюсь, чтобы уйти и не слушать этот бред, но Гордон все же кидает мне напоследок:       — А ты подумай, Ньют. У тебя еще целая бессонная ночь впереди.