Как только дойду до конца

      Желудок сворачивает, когда я вижу Саймона на краю Обрыва. Он смотрит вниз, свесив ноги, раскачивая ими, чему-то легко улыбаясь. Сердце гулко стучит в груди. Вытираю руки о джинсы и тихо направляюсь к парню. В лучах закатного солнца его светлые волосы кажутся золотыми.       — Я сделаю это, даже не пытайся меня отговаривать, — спокойно говорит словно не со мной: не поворачивая головы, продолжая смотреть на окрашенные багровым пушистые облака.       Все еще чувствуя, что сердце готово разорвать мою грудную клетку, устраиваюсь рядом, не решаясь заглянуть ему в лицо. К горлу подкатывает комок. Закусываю губу и на секунду зажмуриваюсь. Я не знаю, почему мне страшно на него смотреть. Мне страшно, но в то же время, ужасно тянет взглянуть и притронуться — почувствовать, что он живой. Наконец решившись, оборачиваюсь и встречаюсь с его внимательным пропитанным печалью взглядом. Он больше не улыбается, качает головой и отводит взгляд, снова упирает его в облака под ногами.       — Я знаю, ты думаешь, что я поступил эгоистично. Покончил с собой перед твоими глазами, наплевав на твои чувства… Почему ты на меня не злишься?       Я качаю головой, не в силах ответить. Горло сжимает тугое кольцо готовых вырваться наружу слез. Мы сидим молча несколько минут. Я продолжаю бороться со слезами, Саймон печально наблюдает за постепенно обретающими кроваво-красный оттенок облаками.       — Я, как и ты, долго думал, как это можно сделать… — он начинает тихо, не сводя глаз с кровавого зрелища. — Не хотелось много крови и боли. И чтобы уж наверняка. Понимаешь?       Он оборачивается, я вытираю щеки, пытаясь не отвечать на его взгляд, но он все равно видит или чувствует, что я понимаю. Сначала я думал об этом несерьезно, просто прокручивал в голове варианты, представлял, что будет дальше. Думал, есть ли что-то там — за чертой. И эта мысль стала привлекательнее, когда физическая боль перестала действовать. Когда Гордон стал выносить этот вопрос на повестку дня при каждом появлении. Она пустила корни и укреплялась. И как ни странно, именно она стала тем, что заставляет меня вставать по утрам и жить… выживать до намеченной даты.       — Если честно, я ожидал, что ты первый это сделаешь, — он продолжает следить за моим выражением лица, — ведь ты, хоть и невсерьез, задумывался об этом. Тебя выдали твои слова.       — Я не хочу умирать на их условиях.       Разве я это имел ввиду? Нет! Он ошибается.       — Нет, — мой голос хриплый, прочищаю горло. Хочу продолжить, но друг перебивает.       — Не ври сам себе. Эта идея родилась в тебе, — он прикасается пальцем моей груди прямо посередине. — И ты посеял ее во мне. Просто я оказался… — пожимает плечами, — да, наверное, смелее.       Смелее…       Он прав, для этого нужна смелость, но это только если ты боишься смерти. Если в тебе осталось что-то живое, готовое бороться за жизнь дальше. Осталось что-то кроме выжженной болью пустыни, раскаленной, оккупировавшей самые отдаленные уголки души. Если жить уже невыносимо, то чего бояться смерти?       — Ты не пожалел? — мне не сразу удается выдавить из себя вопрос, тихо, но достаточно громко, чтобы друг расслышал.       Он задумчиво смотрит на меня, затем переводит взгляд на уже начинающий тускнеть закат. Пожимает плечами. Усмехается.       — Сейчас узнаем, — и отталкивается от края.       — Нет! — сердце ухает куда-то вниз. Я пытаюсь схватить его, но успеваю зацепить только край рубашки, которая тут же выскальзывает у меня из рук.       Нет! Пожалуйста!       Тело Сэмми стремительно падает лицом вниз, одежда и волосы развеваются. Руки распростерты, словно крылья. В груди поднимается ужас, к горлу подступает тошнота. Но я не могу отвести от него глаз, пока он не растворяется в кровавых облаках, и я просыпаюсь.       Не знаю, сколько времени я лежу, пытаясь успокоиться. Небо серое, предвещающее скорый рассвет, глэйдеры вокруг все еще посапывают, да и до подъема бегунов еще несколько часов. В этот раз мне удалось поспать немного дольше, чем раньше, но все равно сон не принес отдыха. Я чувствую себя изношенным, как старый ботинок — ненужным и бессмысленным, годящимся только на топку. Медленно сажусь. Голову прокалывают тысяча мелких иголок. Морщусь. От безнадежности, усталости, боли и ноющей пустоты внутри хочется умереть уже сейчас, прямо тут. Но еще не время. Я поднимаюсь и отправляюсь в душевую кабинку.       Надо держаться, осталось совсем недолго.

Настоящее время

      — Если, — глубокий голос пожилого мужчины делает особое ударение на союзе, — Ньютон очнется, то физически он будет в полном здравии, что я не могу сказать о ментальной составляющей… — вздыхает.       Ощущаю теплое прикосновение широкой мягкой руки к моему лбу.       — Ньют, будет в порядке, — снова тот знакомый мужской голос, так похожий на погибшего глэйдера, он сквозит неуверенностью, словно парень пытается убедить себя в верности своих слов.       Незнакомец убирает руку с моего лба.       — Я рад, что Вы не теряете надежду, молодой человек. Но человеческий разум иногда не может вынести того груза, что на него взваливает жизнь. Вы должны быть готовы к тому, что Ваш друг не вернется прежним.       Носитель знакомого голоса начинает нервно расхаживать по комнате. Тихо невесело усмехается. Пожилой человек снова печально вздыхает.       — Со мной связался профессор Дорроу, интересовался, когда вы вернетесь в исследовательский центр.       Молодой человек вновь усмехается. Готов поклясться, качает головой, сжимает и тут же разжимает руки. Его черты лица рисуются в моем сознании, приобретя схожесть с погибшим другом. Я теперь ясно вижу его живую мимику, активную жестикуляцию, взъерошенные волосы — как живой. Живой?       — Я не брошу его снова! — голос ломается, становится более хриплым, пронизан горечью.       Снова? Слово эхом раздается в моей голове, чем-то смущая. Снова. Снова? Почему снова? Все-таки живой? Если живой… я должен его увидеть! Я…       — Ваша исследовательская работа важна, — твердо произносит пожилой незнакомец, как шаром от боулинга разбрасывая мои мысли, заставляя потерять основную идею. — Вам следует вернуться, а я останусь здесь и сразу сообщу Вам, если что-то изменится в состоянии Ньютона.       В комнате повисает тишина, которая постепенно тонет в писке какого-то прибора, пения птиц за окном, и еле слышного разговора Алби и… меня. Молчание в комнате нарушает парень, но я не слышу слов, в мое сознание вплетается мой голос — тихий, но перебивающий все окружающие звуки. Он втягивает меня обратно в тьму, в вихрь тяжелых и ярких образов.

Прошлое

      — Как будешь прощаться с Минхо и Алби?       Выдергиваю сорняк, игнорируя присутствие и вопрос Гордона, сидящего справа от меня в позе лотоса и пристально наблюдающего за мной. Я не буду с ним разговаривать, когда вокруг шанки!       — Насколько я тебя знаю, — продолжает, не обращая внимания на мое молчание, — ты не захочешь с ними прощаться, так как (тут Сэмми тоже был прав) они не поймут — заподозрят что-то и засадят в кутузку, и будут ждать, когда ты передумаешь. А мы не желаем передумывать, — некоторое время молчит, продолжая не сводить с меня глаз, пока я полю грядку. — Может, записку оставить? Они точно найдут ее только после твоей смерти, тогда уже поздно будет тебя останавливать. Что-то типа: «Я решил умереть на своих условиях, а не Создателей. Люблю вас. Ньют». Или «люблю вас» лишнее? Хотя это же посмертная записка, можно и такое выдать.       Заткнись.       — Я же вижу, что тебе понравилась идея с запиской. Помогаю с ее составом.       Заткнись уже!       — «Во всем виноваты Создатели. Ньют», — оставляя без внимания мое раздражение, продолжает Гордон.       С каждым днем, приближающим меня к конечной точке, он все больше становится непохожим на себя. Если бы не внешность, я бы не отличил его от Минхо. Только и делает, что раздражает меня своим сарказмом и пофигизмом.       Захлопнись, утырок!       — Не кипятись, шанк. Порежь себя, может, поможет.       Чертов…!       Меня прерывает голос Алби за спиной, зовущий меня. Вздрагиваю.       — Вождь наконец-то решился с тобой «серьезно» поговорить, — насмешливо тянет Гордон и поднимается, располагается за моей спиной. — Какой грозный! Смотри со страху не выдай свой маленький секрет.       — Ты чего такой дерганный? — настороженно спрашивает друг, внимательно вглядываясь в меня.       Пожимаю плечами.       — Что хотел?       Алби некоторое время молчит, словно решая с чего начать: с меня и моего состояния или с интересующего его вопроса.       Только не первое!       Наконец, парень выдает:       — В общем, я решил, что нам нужны картоведы, — заметив мой вопросительный взгляд, объясняет: — Бегуны и так целый день в лабиринте, у них нет времени анализировать карты с должным вниманием, поэтому нам нужны шанки, которые этим займутся.       И чем это поможет? Выхода на картах точно нет, я в этом уверен. И дополнительное «анализирование» ни к чему новому не приведет.       — А как же: «…вдруг что-то случится к этому сроку»? Ты не даешь шанса чему-нибудь случиться. Цепляйся за возможность, идиот. Не зря же ты продлил свои мучения на три месяца.       Гордон прав, конечной точкой я обозначил день прибытия восемнадцатого шанка, к тому времени пройдет полтора года. Если мы все еще не выберемся отсюда, то никогда не выкарабкаемся. И хотя искать выход у меня уже нет сил, крохотная вероятность его найти — единственное, что теплит уголек желания жить: я хочу отомстить стебанутым Создателям, не упустить эту возможность своей смертью! Поэтому готов потерпеть еще три месяца.       Пожимаю плечами.       — Хорошо.       — Энтузиазм так и плещет, — ворчит Алби, в голосе проскальзывает беспокойство.       Вот только снова не начинай! Вы во мне своими разговорами о моем «виде и поведении» только еще больше разжигаете желание помереть!       — Не забывай, что я бегун, — не скрывая раздражения выпаливаю я, — я знаю карты, как свои пять пальцев. Не думаю, что мы в них что-то найдем.       — Попробовать стоит, — отрезает друг тоном не терпящим возражений и более невинно добавляет: — И так как ты у нас бегун в отставке, думаю, ты прекрасно подойдешь под роль картоведа. Наберешь команду из желающих и организуешь их.       Черт!       — «В моей смерти виноваты Создатели, а ускорил ее Алби. Ньют».       Заткнись!       — Тебе придется согласиться. Он не отстанет, и в его словах есть резон. Будет твоим последним делом — создание профессии «картовед».       Ты замолчишь когда-нибудь?!       — Ньют? — Алби уже не скрывает беспокойства.       — Прекрати меня затыкать, я же дело говорю.       Стебанутый ушлепок! Заткнись и вали нахрен!       — Ладно, я буду картоведом, — мне плохо удается сдержать пылающую внутри злость на Гордона. Меня сдерживает только присутствие вожака рядом, не будь его здесь, я бы этого ублюдка… Черт. Ударил? Ну все, я совсем свихнулся. Я готов бить галлюцинацию.       — Ты давно уже спятил, идиот.       — Ну все, с меня хватит! — напряженно цедит Алби, хватает меня за запястье и начинает куда-то тащить за тобой.       — Похоже, спятил не ты один, — усмехается Гордон, следуя за нами.       — Ты чего? — я пытаюсь сопротивляться, но из-за вечного недосыпа и головной боли сил на это не хватает.       — Я веду тебя на принудительное лечение, — гремит друг, продолжая тащить меня к Хомстеду. Нас провожают любопытные взгляды: уж такого глэйдеры еще не видели.       — Не понял.       Алби резко останавливается. От неожиданности я чуть не врезаюсь в него.       — Ты себя вообще видел?! — шипит он, что удивительно, он любитель поорать на весь лагерь: — Как ты еще на ногах стоишь?!       — Я в норме, — мне каким-то образом удается говорить спокойно и уверенно, несмотря на то, что это полнейшая хрень. Я уже давно не в норме.       — Лучше заткнись! — Алби снова принимается меня тащить к медакам. — Все, что скажет Клинт, выполняй!       — Оу, кто-то превратился в тирана. Пора свергать власть! Выдвигаю твою кандидатуру! Стоп, тебе же недолго осталось…       Не знаю, откуда нахожу силы вывернуть руку и резко выдернуть ее из хватки вождя. Он удивляется, видимо, я реально выгляжу, как полудохлый. Мы останавливаемся в нескольких шагах от Хомстеда. Я отступаю. От быстрой ходьбы и переживаний голова пульсирует с новой силой.       — Нет, Алби.       Парень уже принимается надвигаться на меня, чтобы насильно втащить в лачугу, при этом наорать, но встретившись с моим взглядом, остывает и останавливается.       — Я хочу помочь, Ньют, — произносит спокойно, слегка приблизившись.       От его тона к горлу подступает ком. Черт, сейчас еще бы разреветься!       — Мне это не поможет, — качаю головой. Быстро отворачиваюсь и ухожу.       К счастью, он не пошел следом. Не видел моих слез.