Как только дойду до конца

      Дни тянутся медленно, теряются в тумане однотонности. Каждая минута приносит только одно — желание поскорее избавиться от разъедающей изнутри боли. Поскорее умереть.       Работа картоведа делает мое существование только отвратительнее. Огромное количество чертежей, накопленных за семнадцать месяцев, давит, словно сужающиеся вокруг меня стены. И стоит мне посмотреть на забитые до предела ящики и коробки, как бессилие растет, дополняя и так дошедшую до предела безысходность. Их так много! Бесконечно. И каждый из них напоминает, как долго мы в Глэйде, и как бесполезны наши попытки выбраться. К тому же однотонная и бессмысленная работа беспрестанно навевает на меня воспоминания, которые увеличивают пустоту внутри. Я стал чаще отвлекаться, уходить в себя, получая дополнительную порцию ноющей боли в груди. Приходится бороться с желанием достать перед шанками-картоведами кинжал и искромсать себя, лишь бы перестать чувствовать ее.       Но самое ужасное, я стал чаще встречаться с Минхо. А два Минхо рядом — это ад.       — Будешь дальше смотреть на этот старый чертеж, твои подчиненные подумают, что ты нашел выход, — лениво тянет Гордон, вытаскивая листок с картой из коробки, мазнув по нему равнодушным взглядом, кидает обратно. Выругивается и начинает долбиться затылком о стену в такт словам: — Как! Же! Это! Скучно!       Я медленно откладываю бумагу с зацепившим мое внимание водяным пятном на краю, слегка задевающим пересечения тонких ровных линий чертежа. Из его общей идеальной точности выбивается только одна черта, криво вышедшая далеко за край отсека лабиринта, когда я слегка толкнул Джорджа, чтобы он поторапливался.       — Теперь мне придется переделывать! — возмущается он, обыскивая взглядом стол в поисках резинки.       — Не драматизируй, — хватаю погрызанный кусок ластика и сую другу, тот принимается старательно и демонстративно медленно стирать испортившую его «шедевр» линию, но полностью избавиться от нее ему не удается.       — Ты еще долго?! Я сейчас подохну с голоду! — прижимаю руки к животу, заваливаюсь на стул и легко пинаю его по ноге, от чего получаю испепеляющий взгляд.       — Я уже заканчиваю, — он продолжает тщательно и чрезвычайно медленно водить карандашом по бумаге.       И кто сказал, что первый чертеж на должности бегуна должен быть идеальным? Минхо его теперь уже точно не выгонит, даже если его карта будет походить на карякули младенца.       — Чтоб я тебе еще дал… — смиряясь, ворчу и беру со стола бутылку. Делаю несколько глотков, наблюдая, как парень заканчивает и принимается любоваться своим творением.       Наконец-то!       Поднимаюсь:       — Ну что пойдем!       — Ща, подожди, — Джо наклоняется и что-то добавляет в чертеж.       «Ща»?! Ну нет! Я не собираюсь ждать!       — Ну все, Пикассо, ты сам напросился! — переворачиваю бутылку и выливаю остатки ее содержимого другу на голову. От неожиданности тот вздрагивает и вскакивает на ноги.       — Эй!       Я усмехаюсь. Джордж не заставляет долго ждать мести, хватает бутылку рядом с собой. Я, осознав его задумку, выбегаю из будки. Но не успеваю избежать кары — на улице всю мою спину заливает прохладная вода. Я поворачиваюсь, чтобы возмутиться, но получаю дополнительную порцию в лицо.       — Это за мой чертеж! — посмеиваясь, выкрикивает парень.       — Ты все еще на него пялишься, — равнодушно бросает Гордон, возвращая меня к реальности, — да, и шанки теперь тоже пялятся на тебя.       Стараюсь игнорировать взгляды парней вокруг. Беру другой листок, пытаясь избавиться от комка в горле. Но это сложно. Воспоминание о смехе Джо и его счастливом беззаботном взгляде, сменяется образами криков боли и оставшегося пустого мертвого глаза…       Больше не могу сдерживать слезы, резко поднимаюсь и выхожу из будки. Надо проветриться. Устремляюсь в глубину леска, пока не упираюсь в стену лабиринта. Вытираю щеки. Боль продолжает терзать грудную клетку, вызывая желание закричать во все горло, пока не лишусь голоса — вызывая желание воткнуть в грудь кинжал.       Как меня это уже замучило! И хочется прекратить это, но надо ждать еще два месяца. Два месяца… Мучительно долгий срок. Но никто не останавливает сделать это сейчас… Закончить все, раз и навсегда, в этот самый момент.       Достаю кинжал из-за пояса. Взгляд примагничивает лезвие, тускло отражающее клочок неба.       Все так просто. Быстро. Провел вдоль вен, и через несколько минут…

Настоящее время

      — Алби, нам надо поговорить, — в голосе Минхо нет привычной шелухи пофигизма, он серьезен.       Вождя его тон напрягает. Он без раздумья останавливается, готовый выслушать друга. Куратор бегунов некоторое время молчит, словно подбирая слова. Он ненавидит разговоры, где надо быть «деликатным», а этот именно такой, или должен быть. Алби его не торопит, но постепенно начинает догадываться, о чем пойдет речь — только одно может заставить Минхо добровольно подойти к вождю для «серьезного» разговора, и это не лабиринт или бытовуха.       — В общем, дело в Ньюте, — наконец, раздраженно выпаливает Минхо. Ему так и не удалось сформулировать проблему более тонко, так чтобы не выдавать своих внутренних переживаний. Но ему уже пофиг. Эту тему надо обсудить с вождем так или иначе. — С ним что-то происходит. Я знаю, что ему было тяжело после смерти Сэмми, как и с Гордоном, и Ником, и Джо… но тут… все по-другому. Понимаешь?       Алби хмуро кивает.       — Короче, к чему я, — парню по непонятной мне и, скорее всего, ему причине становится неловко. Он пытается это скрыть, но тщетно, из-за чего снова раздражается: — Следи за ним.       Брови вождя недоуменно взмываются вверх. Заметив это Минхо продолжает:       — Я бы и сам, но у меня только два выходных на неделе. В выходные буду я, а в остальные дни: ты — днем, а я — ночью.       — Ты серьезно? Хочешь устроить слежку за Ньютом? Он тебе кто?! Ребенок?! Или преступник?!       Минхо поджимает губы. Алби его не понял! Да и как мог бы? Его всегда понимали с полуслова только два человека: Саймон и я. Но Сэмми больше нет, а со мной… можно сказать, отсутствует связь уже слишком долго.       — Называй это как хочешь! Но важно, чтобы кто-то следил за ним! Я не знаю, что у него на уме, но оно меня… Черт! Пугает! Тебе просто надо знать, где он и что делает. Не более.       Алби несколько секунд хмуро молчит. Он с самого начала понял, зачем Минхо просит его о слежке. Черт, он уже давно приглядывает за мной! Но от друга эта просьба прозвучала так нелепо — буквально требовала поспорить с ним. Но все же, несмотря на дикость просьбы, она подняла в груди парня беспокойство. Как бы часто бегун не раздражал, его мнение всегда имело для вождя высокое значение. Особенно если это касается их общего друга — меня.       Он кивает.       — Хорошо, я буду следить за ним.

Прошлое

      Я заворачиваю очередной порез самодельной повязкой и возвращаюсь в будку. Не обращая внимание на любопытные взгляды шанков, сажусь на свое место. Боль в груди притупилась, дышать стало легче — можно продолжить работу.       Скоро вернутся бегуны, а с ними закончится рабочий день.       Рассматриваю карты как можно более сосредоточенно, но внимание быстро рассеивается и фокусируется на пульсирующей боли в ноге. Я уже давно не показываю свои порезы Клинту: во-первых, не хочу, чтобы они быстро заживали, а, во-вторых, их частое появление может вызвать у него подозрение, что они вовсе не случайны, а мне это ни к чему. Что сделают Алби с Минхо, когда узнают, что я режу себя сам? Даже представлять не хочу. Они точно не поймут. Никто не поймет.       — Я уже начинаю думать, что ты не хочешь, чтобы раны зажили, — спокойно произносит Ник, снимая с моей ноги повязку, насквозь пропитавшуюся кровью.       Только начавшие заживать раны от когтей гривера раскрылись, после моей активной прогулки по Глэйду, да и к тому же без костылей.       Я не отвечаю, — отстраненно слежу за его быстрыми и профессионально точными движениями. Психолог вздыхает и качает головой.       — Я знаю, что ты чувствуешь, — тихо говорит, вынимая из небольшого шкафчика на стене мазь с резким запахом йода.       Его слова будят во мне злость. Лучше не стоит использовать на мне свои психологические приемчики! Ты не знаешь! Никто не знает!       — Ты не знаешь! — выпаливаю я, не скрывая эмоций.       Парень замирает. С секунду молчит, устремив взгляд на кусок бинта в руке, затем смотрит на меня. В глазах плещется боль.       — Джо… — сбивается и быстро отворачивается, — Джо был и моим другом.       Его тон сносит с меня всю злость. Только сейчас я вижу, какую сильную боль причиняет Нику смерть Джорджа. Но как ему удается так спокойно ее переносить и при этом помогать мне? Вина тяжелым камнем давит на грудь. Я встаю, не обращая внимания на вспыхнувшую в ноге боль, дотрагиваюсь до плеча друга.       — Извини.       Парень быстро вытирает ладонями лицо и поворачивается. Больше в глазах нет боли, только плохо скрываемая печаль.       — Не за что извиняться. Ты был прав: я не знаю, что ты чувствуешь, после всего, что тебе пришлось пережить.       Я невольно вспоминаю нападение гривера, а затем Джо с пронзенным стрелой глазом, отступаю. Все эмоции тут же растворяются в онемении. Ник это замечает, поэтому более пылко продолжает:       — Но, пожалуйста, не пытайся отстраниться от всех. Поговори с кем-то! Расскажи все, что чувствуешь, — в его тоне столько участия, подбивающего меня высказаться.       Я не сразу решаюсь, но все же отвечаю:       — Я ничего не чувствую. Совсем.       Правда сбивает Ника с толку. Возможно, он ожидал другого ответа. Возможно, не может понять моего состояния. Но его выражение лица ясно дает понять — он мне не поможет.       — Как поживаете, офисные планктоны? — кидает Минхо, влетая в будку. Шустро обходит стопки чертежей, направляясь к столу, за ним следует бегун на испытательном сроке.       — И он считает себя остроумным? — Гордон смиряет куратора бегунов презрительным взглядом и кидает в него самолетик, который прилетает точно в середину спины парня. Тот не обращает на это внимание.       Странно… Минхо не пропустил бы такую дерзость мимо ушей. Он бы…       Точно. Черт. Это же не произошло на самом деле…       Картоведы принимаются собирать листки с пола, я тоже медленно их убираю. Замечаю, как Минхо внимательно поглядывает на меня, пока его ученик чертит карту.       — Будешь копошиться, снова придется выслушивать речь я-так-волнуюсь-за-тебя-и-выражаю-это-как-умею.       Гордон прав, пора уходить, пока не поздно. Но я также знаю, что если друг хочет со мной поговорить, он меня из-под земли достанет. Что и происходит: не успеваю я отойти от будки и на ярд, как он возникает рядом.       — Настырный шанк. Придется потерпеть…       — Поедим? — друг легко улыбается, выскакивая перед мною, принимается шагать задом наперед, заглядывая в мое лицо.       — Подумай перед тем как ответить. Очень хорошо…       — Не хочу, — равнодушно отвечаю.       — Неправильный ответ!       Минхо останавливается, занимает всю тропинку, заставляя меня последовать его примеру.       Начинается…       — Тебе надо есть, — улыбки на лице, как не бывало.       Первая стадия наших приятных диалогов «начинаем злиться, но еще сдерживаем эмоции».       — Я не хочу, Минхо, — твердо настаиваю на своем, чем активирую вторую стадию «злость больше не скрываем».       — Черт! — выкрикивает друг, но не переходит к следующей стадии — отступлению. Его словно прорывает: раньше, на ругани разговор заканчивался, и он удалялся, но сейчас Минхо продолжает раздраженно кричать: — Сэм не достоин, чтобы ты из-за него убивался! Этот ублюдок убил себя сам! Он не заслуживает слез или… всего этого!        Возникает сильное желание ударить Минхо, но оно быстро пропадает, растворяется в груди, преобразуясь в боль. Собирается в горький ком в горле. Похоже, сегодня я исполню третью стадию вместо него — грубо отталкиваю парня и ухожу.       — А ты стал плаксой, — усмехается Гордон и идет следом.