Прятки от одиночества

Любовь — сильнее, чем забыть, Слабей, чем вспоминать, И реже мокрых волн любить, И чаще, чем терять. Она безумней и луней, И быть не меньше ей, И все моря в сравненье с ней, Лишь глубже всех морей. Любить - простей, чем побеждать, Не меньше, чем прожить. Она не больше чем начать И меньше чем простить. Она разумней и дневней, И не умрет поднесь, И небеса в сравненье с ней Лишь выше всех небес. * Пять месяцев семнадцать дней…. Именно столько продолжалась медленная агония, раскаленным клеймом выжигая каждую секунду этого довольно большого временного отрезка в голове у Клауса. Он не мог забыть, хотя иногда, в самые ужасные минуты, мечтал об этом. Он молил Господа забрать у него эти воспоминания, вопрошал Его, почему погибла Она. Она, а не он?? Ибо Никлаус не знал, что делать. Он старался жить по привычке. Внушал себе мысль, что ничего не случилось: просто Энджи уехала в командировку. Длительную командировку. Но молчание и потерянный взгляд сломанной куклы, ставший обычным для Рейчел, сводили на нет все его усилия. Он не мог играть. Не мог вставать по утрам, спускаться на кухню и видеть коробку с зеленым чаем и ее кружку, в которую обычно этот чай и наливался. Он не мог смотреть на цветущие на окнах орхидеи, хотя и продолжал за ними ухаживать. Не мог спать с их комнате, так как стоило ему закрыть глаза, перед его мысленным взором начинали проноситься счастливые моменты их супружеской жизни. Он видел, как он, превратившийся в типичный образец новоявленного отца, терроризирует медицинский персонал так, как никогда в жизни. Видел, как его выставили с палаты, и он долго ходил взад-вперед по коридору, жалея о том, что бросил курить. Видел, как его пустили к спящей Анджелине и дали маленький, даже крошечный, сверток с открытыми глазами, из-за взгляда которых он ощутил себя гориллой, которая того и гляди уронит новорожденную дочь на пол. Он видел, как Рэйчел улыбается, делает первые шаги, неуверенно говорит: «Мама», а потом повторяет это слово, громко крича и желая, чтобы весь мир узнал о том, какая ее мама. Он видел все дни рожденья, рождественские, пасхальные и прочие праздники, на которые обычно приезжала его семья. И на его губах появлялась легкая улыбка, когда он видел проказы Кола, сваливающего вину за них на его дочь. Но помимо всего прочего он видел и искореженное гримасой боли тело его жены, когда ее извлекли из автомобиля. Видел ее бесполезные попытки что-то сказать и слышал оглушающий крик Рейчел, которая поняла, что мама больше не придет. Никогда. Он все это видел. Каждый день. Каждый. И с каждым днем ему все сложнее было натягивать маску человека, у которого ничего не случилось, улыбаться, с небрежной улыбкой пересказывать дочери последние новости и рассказывать свежие анекдоты. Это было сложно, но он знал, что должен это делать. Ради себя. Ради Рейчел. Ради Анджелины. Его Анджелины. Он не мог представить на ее месте кого-то, даже самого случайного кого-то, как советовали ему «добрые» люди. Пойти напиться и забыться…. Но Клаус знал, что не сделает этого. Он вообще больше ничего не знал в жизни, кроме одного: сейчас 8.15. А это значит, что нужно идти готовить фруктовое парфе для Рейчел, затем будить ее и нарочито восторженным тоном рассказывать ей про планируемый сегодня поход в новый детский парк. Это он знал точно, а остальное было неважно. ________________________________________________________ *Стихотворение английского поэта Эдварда Каммингса. Дано в переводе Л. Чертковой, поэтому местами звучит немного странно.