Прятки от одиночества

Жар... Выпивая третью за последний час бутылочку воду, Кэролайн размышляла над тем, что с ней происходит. Голова разрывалась на части, умоляя свою хозяйку поскорее опустить ее на любую, главное холодную, поверхность, и девушка изо всех сил боролась с желанием лечь на обладающий такой притягательной силой мраморный пол, в то время как жесткое сидение стула ей расслабиться не давало. Жадно глотая воду, она старательно избегала недоумевающих взглядов коллег по съемочной площадке. Клаус, склонившись у монитора, просматривал последние отснятые кадры, но Кэролайн знала, что завалила. Завалила этот дубль, как и тридцать четыре перед ним. Она не знала, что случилось. Все шло своим чередом, хотя иногда, в очередную субботу, Форбс вспоминала памятный диалог в машине и гадала над тем, как можно охарактеризовать сложившиеся отношения между ней и Ником. Они не подходили ни в один из известных ей разрядов. Ни коллеги, потому существует принцесса Чердак, ни друзья, потому что... Впрочем, Кэр сама не знала, почему не может просто дружить с Клаусом, но вся ее женская сущность, которая уже давно не держала на Майклсона зла, почему-то отвергала этот, казалось бы, естественный выход. Работа над фильмом шла довольно интенсивная. Они снимали полтора месяца и работали на износ, прерываясь только на очередные уикенды и при этом опережая график. Каст шутил, что их талисманом стала Рейчел, проводившая на съемках почти каждый день своих летних каникул. Но сегодня... Сегодня даже присутствие девочки не помогало ей. Кэр играла ужасно и признавала это. Ее реплики путались, движения были неловкими, словно она из живого человека мигом превратилась в робота, девушка запиналась, морщилась, вызывая своей работой все новые и новые вспышки гнева, которые пока были мимолетными. Кэролайн вздохнула и поднялась, идя к отправной точке сегодняшнего съемочного дня – ванной комнате, сооруженной в просторном павильоне. За несколько шагов, что ей предстояло сделать, ее ноги опять предательски заболели, а вновь появившаяся тянущая боль внезапно скрутила живот. Ощущение было настолько сильным и внезапным, что блондинка согнулась в нелепой позе, остановившись на месте. "Ты должна работать. Должна. Ты же не хочешь, подвести всех, кто в тебя верит. А ведь в тебя верят. Верят", – с такими мыслями блондинка выровняла дыхание, подняла голову и приготовилась к главному – игре, замечая, как боль, послушная ее воли, медленно отступила. – Тебе помочь? – голос был проникнут неподдельным участием, но угрюмая девочка, к которой и был обращен этот вопрос, лишь небрежно передернула маленькими, угловатыми плечиками. – Это для чего? – она указала на элегантный флакончик с бальзамом... Кэролайн приготовилась к самому сложному в этой сцене – объяснениям и последующему выяснению отношений, но неожиданно ее скрутило болью внизу под ребрами справа. К горлу подступила тошнота, а во рту опять появилась небывалая сухость. Помня, однако, что ванна – это всего лишь реквизит, она, не дослушав фразу до конца, рванула к небольшой раковине в дальнем углу павильона. Вода принесла облегчение, но не избавила от рвоты. Понимая, какое производит впечатление, Кэр заставила себя повернуть ручку крана чуть сильнее и умыться, дабы вновь приступить к работе. – Кэролайн! – окрик заставил резко обернуться, и в ее глазах потемнело от боли. – Кэролайн! Ты в порядке? – голос, в котором сквозили нотки участия и волнения, звучал смутно, хотя человек, произносивший эти слова, находился в нескольких шагах от нее. Впрочем, его лица она тоже не видела. Только мутные серые пятна, все больше расползающиеся вокруг нее с каждой секундой. – Да, все хорошо, – наконец, нашла она в себе силы хоть что–то ответить. – Давайте все закончим, и я пойду. Из–за оглушающей боли, набирающие новые обороты, Кэр уже и не помнила, что они должны заканчивать, но инстинкт подсказывал ей развернуться и сделать шаг. Один. Второй. Третий. Она направилась к красной метке, точнее пыталась, ибо с каждым движением боль в боку становилась все сильнее. – Кэр! Ты уронила! Невинная фраза. Резкое движение всем корпусом назад, и полная слепота в глазах, стирающая все: беспокойство, лихорадочный вызов "Скорой", огромные глаза ребенка. Глаза, не понимающие, но искренне и нежно сопереживающие. Она покачнулась и неловко упала, по–прежнему пытаясь сохранить последние остатки сознания и прилагая для этого максимум усилий. Наверное, у нее это все-таки получилось, потому что за криком и общим гулом обеспокоенных голосов, до нее изредка долетали фразы, произносимые незнакомым голосом. Голосом ребенка. – Папа, а она очнется или уйдет к маме?