В больнице
2 сентября 2013 г., 23:29
Знаете ли вы, что такое боль? Отчуждение? Нежелание видеть и слышать? Нет?! А я знаю... Знаю и чувствую это, вернее чувствовала.
Мама... Так странно, ты живешь, живешь, живешь, а потом что-то ломается в тебе, и ты начинаешь просто существовать. У тебя нет сил улыбаться, нет сил говорить. Ты погружен в себя, свои эмоции, свою боль... Погружен настолько, что только ласковые голоса членов твоей семьи изредка способны вывести тебя из этого транса.
Но самое невыносимое то, что твой отец старается делать видеть, что ничего не произошло, ничего не изменилось. Он готовит завтрак, заплетает мне косички, рассказывает какие-то истории, пытаясь скрыть ту опустошенность, что творится у него в душе. Но по ночам я слышу то, как он ходит по своей комнате, то и дело, ударяя стену или какой-нибудь другой предмет, слышу звон графина, восклицания, наполненные болью. Слышу и мечтаю о том, чтобы все стало по-прежнему.
Мама... Я месяцами видела тебя во сне, живую и счастливую. Порой, когда я была в саду, мне казалось, что я слышу твой голос, вижу, что ты сидишь возле бассейна, что, склонившись, ухаживаешь за астрами, но потом я начинала понимать, что это невозможно, что это больше не повторится в твоей жизни.
И было больно. Невыносимо больно из-за того, что сказать это коротенькое, простое слово мне отныне было некому.
Я жила или не жила, я не знаю. Я отстранено наблюдала за всем, что происходит. Наблюдала и не хотела вмешиваться. Я, будучи когда-то бабочкой, погрузилась в непроницаемый кокон, который не мог разрушить ни отец, ни дядя Кол, ни психологи-дилетанты, которые никак не могли понять, что же мне нужно....
И так продолжалась, судя по всему, долго. Могу поспорить, что папе месяцы моего молчания казались настоящим адом, но.... Но кое-что изменилось.
Почему же сейчас, сидя в больничном холле, я пишу это? Вообще, почему я что-то пишу?
К–э–р–о–л–а–й–н.... Странно, что она сумела меня понять, хотя я не сказала ей ни слова. Странно, что она смогла рассмешить меня, вернуть прежнюю девчонку.
Она... Я не могу найти подходящих слов, чтобы описать ее. Хотя точно знаю, каким словом хочу ее называть...
"Мама"... Осуществимо ли это? Правильно ли это? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю... В моей голове какой–то сумбур, поэтому я, вспомнив слова Кэролайн о ее детских дневниках, и пишу это... Пишу и точно знаю, что отныне все будет хорошо.
Услышав шаги, девочка оторвалась от блокнота и посмотрела на отца, устало опустившегося на стул рядом с ней.
– Что с Кэролайн? – тихо спросила она, захлопывая блокнот и убирая его подальше.
– Аппендицит. Острый приступ... Врачи говорят, что ничего серьезного, но к ней сегодня нельзя, – Ник потрепал Рейчел по волосам и прижал к себе. – Сильно испугалась?
– Конечно, это так неожиданно было, – Рейчел улыбнулась и, не сдержавшись, скороговоркой произнесла, – а мы завтра навестим ее?
– Разумеется, навестим... Только сделаем это завтра, – Клаус хотел сказать что-то еще, но дочь его опередила.
– Папа, – в ее голосе послышались нотки волнения. – А ведь сегодня пятница....
Ник кинул взгляд на календарь, висевший поблизости. Серый котенок, играющийся с клубком шерсти, несколько деревьев вдалеке и красный квадратик, располагающийся в последнем столбце, окрашенном в черный цвет.
Пятница... Сегодня была пятница.
