fansite "The Collector"

Мне пришлось оставить Чонгука до вечера. Я занес ему завтрак, забил холодильник, который стоял в его комнате, сказал, что приеду к семи. Он молчал, отвернувшись к окну, даже взгляда на меня не бросил, даже на «доброе утро» не ответил. Я попросил его развлечь себя чем-то, например, телевизор посмотреть, вкусностей поесть. На это тоже последовал полный игнор. Я постоял некоторое время в дверях, потом вышел и поспешил к такси, которое уже ожидало у дома. Я думал о том, что мне следует сделать с фургоном, на котором было совершено похищение. Продавать или сдавать на металлолом было жалко, я решил, что отгоню его в сервис, закажу полную чистку изнутри и снаружи и попрошу покрасить в белый. Новые номера были заказаны уже давно, в тот день, когда я получил поддельные. В университете я, по обыкновению, был один. Естественно мне пришлось написать тесты по тем темам, что я пропустил, это не было для меня сложностью. На первых двух парах я чувствовал себя комфортно, ближе к четырем часам начал переживать. Было бы здорово, если бы я мог оставлять Чонгуку телефон, но я не мог. Моя потребность в нем начинала расти в геометрической прогрессии, я себя не мог контролировать, не мог отвечать за чувства, которые бились внутри меня. Тогда я был уверен, что это любовь, потому что так говорил интернет. Много позже я понял, что это была одержимость. Сильная, опасная, как для меня, так для предмета моего обожания. Я забил на последнюю пару, уселся назад, залез в телефон, принялся искать информацию о Чон Чонгуке. Странным образом все было тихо, самому мне тоже было легко справиться с переживаниями. Я не ловил на себе подозрительных взглядов и никакой паранойи у меня не было. Будто я знал исход этой истории, исход, который был полностью на моей стороне. Я пролистал ленту, пару новых фотографий Джонни и Тэхена, в остальном – ничего нового. Парни должны были отправиться в мировой тур примерно через полторы недели, я не знал, что они предпримут в связи со случившимся, но мне было странно, что до сих пор Чонгука не стали искать. Я связывал это лишь с тем, что компания в скандал влезать не хотела, надеялась, что Чон всего лишь характер показывает, вот и скрывается. Шли всего третьи сутки, еще много всякого могло произойти. После учебы я заскочил домой, взял сменные вещи для себя, столкнулся с отцом, поговорил об университете, о ремонте в доме, объяснил, что некоторое время мне придется оставаться там. Он, кажется, против не был, потому что я невзначай бросил, что иногда со мной остается друг. В какой-то степени это было правдой, Чонгук был мне никем, но я уже считал его близким человеком. Я вернулся в дом около восьми, первым делом заглянул к Чонгуку, который по-прежнему сидел у окна, уложив голову на колени, качаясь взад-вперед, на меня внимания не обращал, поэтому я прошел вглубь, встал напротив, коротко улыбаясь, протянул руку, провел пальцами по волосам. Чонгук даже не пошевелился, я убрал ладонь, решив, что это итак слишком много, попытался придать голосу уверенности и спросил: — Чем занимался? — он промолчал, даже не шелохнулся, лениво моргал, в мою сторону даже взгляда не бросал, будто меня и вовсе не было. — Мы должны с тобой дружить, — должно быть, я надоел ему с этим, но он никак не показал, снова ни звука. Я сглотнул, мне было некомфортно. На самом деле, было куда лучше, когда он кричал и ругался, но вот такой полный игнор, нет, я не мог этого вынести. Чонгук был рядом, но словно на другой планете, я упускал его, как песок сквозь пальцы. Я не этого добивался. — Поел? — прозвучало просто, даже безразлично. Чонгук, возможно, перемену в моем настроении заметил, но виду не подал. Снова не ответил. Я закатил глаза, прошел к холодильнику, дверцу открыл и оглядел полки. Все было на своих местах, за весь день он и крошки в рот не положил, и меня начинало это злить. Для чего было так себя вести? Еда была отличная, лучшего качества, я покупал ему только самое лучше, самое дорогое. Но его отношение было ценой, что мне следовало заплатить. На ночь я остался в его комнате. Совсем не спал, наблюдал за ним. Он тоже не спал, сидел в прежней позе, даже в туалет не вставал, даже воды не пил, словно неживой, словно статуя. Я переживал и раздражался, я не хотел, чтобы он заболел, чтобы с ним что-то случилось — тем более. Он ведь мог потерять сознание от недостатка энергии. Я не знал, откуда он берет силы вот так сопротивляться, но борьба продолжалась. И на третий день ничего не изменилось. Должно быть, он пил воду из раковины, потому что все бутылки были закрыты. Что касается его внешнего состояния, он был бледный, я бы сказал белый, он сильно осунулся, его губы потрескались, и он был полностью обезвожен. Я уже не просто переживал, я паниковал. Каждый вечер я садился у его кровати, умолял съесть хотя бы крошку, он никак не реагировал, даже не дергался, когда я касался его мягкой кожи. А у меня самого сердце в горле билось, я так сильно боялся, как никогда ничего в жизни не боялся. Когда пошел четвертый день, я не поехал на учебу, остался с ним. Заказал на дом пиццу, приготовил наваристый бульон, поставил перед ним на стол, сам встал напротив. — Ешь, — сказал я, схватил ложку, сунул ему в руку. Та упала на пол, звякнула, Чонгук даже не шелохнулся, я мог лишь догадываться для чего он это делает, он давил на мою совесть, думал, если он голодовку устроит, я отпущу его. Конечно, будь во мне хотя бы немного благоразумия в тот момент, я бы так и поступил. Я боялся, что он совсем ослабнет, но еще больше я боялся снова остаться без него. Это был замкнутый круг, из которого я не видел спасения. Слишком страшно, чтобы быть правдой, слишком опасно, чтобы быть по-настоящему. — Я сказал ешь, немедленно! — это был первый раз, когда я повысил голос. А повысил я его от безысходности, потому что до меня, кажется, только сейчас стало доходить, что напротив – человек, личность со своими желаниями, со своими тараканами и мыслями, что есть что-то, в чем он может меня превзойти. Он не станет есть, если не захочет этого, а я заставить не смогу, как его заставить, если не хочет? У меня нервы сдавали, я ходил из стороны в сторону, я губу закусывал, все смотрел на Чонгука, рассматривал мешки под его глазами, огромные синяки, прозрачную кожу, которая побледнела сильнее прежнего. Как же мне было страшно. Я перешел на уговоры. Я сел перед ним на колени, взял в руки его ладонь, он на меня не смотрел, зато я настойчиво смотрел в его лицо, чувствовал, что еще немного и меня начнет дрожь колотить. У него была ледяная кожа, меня самого озноб пробил, я тяжело вздохнул и заговорил: — Прошу тебя, ты должен что-то съесть. Я не хочу, чтобы ты потерял сознание, я не хочу, чтобы ты заболел. Я не хочу, чтобы тебе стало плохо, потому что это ранит мои чувства, я вовсе не этого добиваюсь, пойми же! Съешь хотя бы немного, тебе станет легче. Чего бы ты хотел? Я привезу все, что угодно, только попроси, я исполню любое твое желание. Разве что отпустить не смогу. Чонгук продолжал молчать. Мое сердце обливалось кровью, я чувствовал себя в ловушке, я чувствовал, что могу сдаться, что еще немного и я сдамся, потому что я тоже был человеком, несмотря на все ошибки, я был живым из плоти и крови, я не хотел смертей, я никогда не хотел причинять Чонгуку боль, я хотел дарить ему радость, я для этого и поступил так, как поступил. Но теперь все рушилось. Я не думал, что свобода может оказаться дороже жизни, для Чонгука так и было. Он был готов пожертвовать этим миром, лишь бы не жить в четырех стенах, лишь бы выбраться, я не знал, как себя вести. Я был уверен, что если так продолжится еще два дня, то я точно его отпущу. Я не собирался никого убивать. Прошедшую ночь я провел в зале, не спал ни минуты, смотрел на железную дверь, за которой сидел Чонгук. Я не знал, что он чувствует, сильно ли мучает его голод или он уже привык, ведь ко всему можно привыкнуть. Ко всему, но ко мне Чон привыкать отказывался. Он, кажется, даже мысль допустить не мог, что можно уступить, что можно попробовать договориться, а не войну устраивать и голодовки. Шел шестой день его заточения, а он по-прежнему ничего не съел. Я лежал под пледом, смотрел в потолок, чувствовал, как внутри вибрирует от дискомфорта. Казалось бы, Чонгук у меня в руках, я могу делать, что хочу, полная вседозволенность, но я не мог. Я хотел видеть его счастливым. Я четко решил, что завтра попытаюсь насильно покормить его, а если откажется и на этот раз, то придется отпустить. Придется всем рискнуть: свободой, им самим, в первую очередь, и отпустить. Попрощаться с теми прекрасными мгновениями, когда я мог смотреть на его лицо в нескольких сантиметрах от себя. Я встал ближе к семи, потер глаза уставшие, в ванну сходил, привел себя в порядок, приготовил завтрак и пошел к Чонгуку. У меня еще никогда сердце так не колотилось, кажется, я слышал его стук в ушах, я боялся встретиться с ним глазами, боялся увидеть в них прежнюю решительность, я боялся, что за ночь ему могло стать хуже. У меня было столько опасений и страхов, так сильно сжимало в груди, что я мялся перед дверью несколько минут. А когда, все-таки, решил открыть, замер. Чонгук лежал на кровати, переключал пультом клипы с диска, а в другой руке держал банку шоколадного молока, что я оставлял в холодильнике. Я некоторое время стоял в дверях, не двигался, думал, что мне привиделось, но, когда Чонгук бросил на меня короткий взгляд, а потом снова отвернулся к экрану, меня всего прошибло, я отмер и зашевелился. Подошел к прикроватной тумбе, поставил на нее завтрак и неуверенно спросил: — Все хорошо? Чонгук посмотрел на меня, завел язык за щеку и хмыкнул. Он был, явно, не в плохом расположении духа, это было странно, даже настораживало, я стоял в полуметре, кусал губу, ждал, как осужденный ждет приговора. — А ты как думаешь? Что хорошего может быть в этой дыре? — пробубнил парень. — Окей, — он приподнялся, сел по-турецки и уставился на меня. — Хочешь, чтобы мы друзьями были? Тогда давай соглашение заключим. Ты ведь не хочешь меня отпускать верно? — я кивнул. — Зато я хочу выйти. Я не могу пробыть здесь всю жизнь, ты же понимаешь? У меня за этими стенами все: семья, работа, друзья. Я не могу сгинуть здесь только потому, что ты так захотел. Я предлагаю сделку, — мне это не нравилось, но я не перебивал, смиренно слушал, в какой-то степени мне было интересно, что он предложит. — Я буду твоим другом. Мы будем часто встречаться, болтать, я тебя не сдам. Если хочешь, я тебе долговую расписку дам. Я реально буду с тобой дружить, будем гулять, куда захочешь. Будем вместе в отпуск ездить. — Я не могу тебе доверять, — просто сказал я и прошел к холодильнику, достал из него холодный сок. — Ты должен понимать, что я не могу так рисковать. — Ты ведь говорил, что не враг мне! Тогда почему ведешь себя, как враг? Пожалуйста, давай придем к соглашению, — он поднялся, подошел ко мне. — Я знаю, что тебе трудно решиться, но я же сказал, что нотариально все заверю. Я буду должен тебе, если нарушу обещание. Если хочешь, речь будет идти о миллиардах. — Я и без этого богат. Деньги мне не нужны. — А что тебе нужно? — парень заметно сник, снова начинал злиться, раздражаться. — Ты, — серьезно сказал я и принялся пить сок. Чонгук рассматривал мои джинсы, наверняка, пытался разглядеть сквозь ткань мобильник, но его не было. Я никогда не заходил в комнату с телефоном, это было опасно. — Что ты подразумеваешь под «ты»? Я промолчал. Я не знал, что сказать, потому что сам толком в своих чувствах не разобрался. Я тонул в нем, как в омуте, он был пучиной, которая тянула меня на самое дно, я боялся, что не смогу выплыть, но еще больше боялся утянуть его с собой. — Мне нужно уезжать. Я вижу, ты, наконец-то, начал есть. — Да, у меня жутко болит желудок. Не прихватишь лекарств по пути? — он говорил это и смотрел в мои глаза. Я совершенно его не понимал, я не знал, что он задумал, но от этого простого «не прихватишь?» внутри разлилось приятное тепло, и я довольно улыбнулся. — Что-то еще? — Да. Мне нужны сигареты, возьми тонкие, женские. — Ты куришь? — даже для меня это было удивлением. — Иногда, — Чон пожал плечами и отошел к кровати, снова улегся, закинул руки за голову и коротко улыбнулся мне, будто мы хорошие приятели. — Еще притащи какую-нибудь комедию, похохочем вечером. Это заявление выбило меня из колеи. Некоторое время я неверяще смотрел на парня, который уже переключал клипы и не обращал на меня никакого внимания. Я не знал, как трактовать его поведение, у меня сердце в груди готово было выпрыгнуть наружу, прямо в руки Чонгуку, там же оно было готово умереть или оды ему исполнять, в общем, полностью отдаться в его власть, потому что такой Чонгук — был самой большой для меня радостью, самым большим благословением. Я закусывал губу от радости и не мог поверить, что мне не придется его отпускать и упрашивать питаться. Вечером, как Чонгук и обещал, мы похохотали. Я принес комедию «Цыпочка». Я смотрел ее раньше, в раннем детстве, когда она только вышла. Впервые, кажется, в кинотеатре. Пересмотреть ее с Чонгуком было невероятно. Он комментировал абсолютно все, и я смеялся больше с его комментариев, чем с самого фильма. Это был волшебный вечер, я практически не чувствовал неловкости, только в самом начале. Я присел на край кровати, но уже через несколько минут Чон сказал, что я могу удобно лечь рядом. Я раздумывал некоторое время, я все еще не понимал, что так кардинально изменило его отношение к ситуации, но я послушался его, я лег рядом. Он пододвинул ко мне упаковку чипсов, мы ели из одного пакета, меня всего мурашки покрывали от осознания этого. Мне было хорошо и страшно одновременно, червячок сомнений не покидал, но каждое слово Чонгука придавливало его тяжелым ботинком к земле. — Здесь вид из окна крутой, — сказал он, когда выключил телевизор. Я приподнялся, чтобы соскочить с кровати, но остался сидеть из-за слов Чона. — Да, — кивнул я и бросил робкий взгляд на парня, который откровенно меня разглядывал. — Недалеко речка есть и озеро в другой стороне. Почему ты так смотришь? — Нельзя? Мне интересно! На самом деле, — сказал он и потянулся к столу, на котором валялись зубочистки. — На самом деле, это даже неплохо, что я здесь. Тут можно отдохнуть. Свежий воздух, природа. Это окно наглухо прибито? — Оно загипсовано с той стороны, — сказал я и замялся. Мне снова стало стыдно за то, что я держал его на привязи. — Но форточка открывается. Ты пробовал? — Да, я испробовал все, — честно признался он, — когда тебя не было, я искал любые возможности, пути спасения. Я хотел сбежать от тебя, но сейчас мне кажется, что мне крупно повезло, что похититель именно ты. А то знаешь…ну всякие фанаты бывают. Ты более-менее перспектива. Я рассмеялся, потому что звучало это странно. Однако я был безумно ему благодарен, я впервые за много дней мог спокойно вздохнуть, с радостью вздохнуть. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, улыбался прелестными тонкими губами, заставляя раз за разом обращать внимание на прекрасную родинку под губой. Я улыбался как придурок. Я ничего не мог с этим сделать. Близость Чонгука, его смех, его дружеские словечки, его отношение — всего этого я так долго ждал, я хотел, чтобы все было именно так. Вот сейчас было практически идеально. В его глазах не было ненависти и злобы, он был относительно спокоен, выглядел все еще плохо, но, по крайней мере, намного лучше, чем в другие дни. У него был отличный аппетит, он съел все, что я приготовил на ужин, даже похвалил мою стряпню. — Еще вчера ты так демонстративно меня игнорировал, даже не ел ничего, я переживал. Почему ты изменил свое решение? — спросил я, потому что этот вопрос волновал меня больше всего. — Не хотел умирать. Я уже вчера утром понимал, что если буду терпеть голод и дальше, то просто умру. У меня едва были силы в туалет вставать, руки дрожали. Ночью я сорвался и заточил бутерброд из холодильника. В тот момент мне показалось, что я попал в рай, клянусь, это он и был, — Чонгук засмеялся, я не мог не улыбнуться в ответ. — Но это не значит, что я тебя поддерживаю и меня все устраивает. Я хочу взять небольшую паузу, потому что не могу пока бороться, я хочу набраться сил. Я тебя как не понимал, так и не понимаю. А еще я снова голодный, приготовь мне что-нибудь. Я внимательно Чонгука слушал, мне было важно все, что он говорил, я впитывал его слова, анализировал, откладывал в голове. Мне были интересны его мысли, любые. Он был совсем другим в реальности, совсем не похожим на того Чонгука, которого, как мне казалось, я знаю. — Чего бы тебе хотелось? — Не знаю, есть предложения? — Могу сделать пасту с курицей. — Откуда ты готовить умеешь? Парни в твоем возрасте обычно только девчонками и заняты, больше ничего их не трогает и не интересует. — До того, как отец женился, мне приходилось готовить на нас двоих, — сказал я правду. — Я пересмотрел слишком много роликов на ютуб, что мог бы вести кулинарный блог. — Почему бы не попробовать? — пожал плечами Чон, я лишь улыбнулся на это и отправился готовить. В таком режиме у нас прошло несколько дней. Он активно общался со мной, ел мою еду, просил привезти что-то из города. Иногда это была еда, иногда средства гигиены каких-то специальных марок, за которыми приходилось ездить на край города. Я же совершенно не был против, пока Чонгук улыбался, я был готов сделать, что угодно. Благодаря смены его настроения, я смог лучше его узнать. Оказалось, большинство фактов из тех, что гуляют о нем по интернету – ложь. Он абсолютно не любил морепродукты, в футбол играл, как калека, зато неплохо нырял. Я этого не знал. Чон был похож на соседского мальчишку, от звезды в нем мало чего было. Он много матерился, объясняя это тем, что вырос на улице в кругу ребят, которые только и занимались тем, что курили и матерились. От этой привычки он не смог избавиться, даже став звездой. Я смотрел на Чонгука и чувствовал, как внутри меня трепет поднимается. Сам он улыбался мне, был приветлив и, как мне казалось, даже радовался, когда утром я заглядывал. Но я не мог точно знать, что у него на уме, зато за себя мог сказать уверенно — у меня бабочки в животе порхали. Особенный восторг был, когда он вдруг спел кусочек песни. У меня мурашки по спине поползли, захотелось съежиться, прижаться к нему, укрыть нас обоих одеялом и сидеть так. Хотелось тепла. Физического. Но я держал себя в руках, я не смел его пугать, не смел навязывать ему свои желания. До определенного момента. До точки невозврата. До того случая, когда мы оба оплошали. И я, и он. Думаю, в тот момент мы оба пожалели. Мы разбили то хрупкое, что было между нами. Я случайно. Он – намеренно. Это был кошмар наяву, я хотел проснуться, но демоны крепко держали меня за руки. Я тонул.