fansite "The Collector"

На следующий день мы снова вышли на прогулку. Все по старой схеме, он стоял рядом, наши руки соединяла цепь от наручников. Был дождь, мы стояли под козырьком, но совсем недолго. Чонгук изъявил желание поесть, я противиться не стал, мы вернулись в дом. Я оставил Чонгука в его комнате, а сам отправился на кухню. Я обожал для Чона готовить, а потом смотреть, как он с удовольствием ест мою стряпню. Я уже говорил, что покупал для него самое вкусное, самое качественное, я продолжил смотреть видео на ютуб по вечерам, чтобы порадовать его новыми рецептами. Чонгук всегда хвалил то, что я готовил, в этот раз он съел две порции грибного супа, овощной салат и немного тушенной грудинки. Я сидел рядом, есть мне не хотелось, я пил йогурт и наблюдал за Чоном. Шел тринадцатый день его заточения. Он вел себя хорошо, я бы сказал, отлично. Я все больше ему доверял, и все больше чувствовал тепло с его стороны. По крайней мере, мне казалось, что я чувствую это тепло. — Ничего не скажешь о вчерашнем? — спросил он и отложил грязные тарелки на тумбу. Я заметил, что тюбик крема для рук валялся пустой в углу столика. Это показалось странным, потому что я купил его всего полнедели назад. — Закончил крем? — А? — сначала не понял он, потом проследил за моим взглядом и потупил глаза. Тогда я на это внимание не обратил, но он занервничал. — Да, все тело сохнет, наверное, из-за печи, я сплю возле нее. — Я отодвину, — понимающе кивнул я. — А по поводу того, что случилось…разве мы не все выяснили? Давай не будем об этом. — Почему? — он ослепительно улыбнулся, приблизился ко мне и уложил голову на мои колени. — Разве мы не близки, чтобы обсуждать это спокойно? Я понимаю, что у тебя ко мне чувства, тебе может быть некомфортно, но я хочу поговорить об этом. Что ты чувствовал? — Какая разница? — смущенно пробормотал я и неосознанно потянулся пальцами к его волосам. Отдернул себя в последнее мгновенье. — Ты сказал, тебе понравилось, мне интересно, что именно. Мне реально это интересно. Ну? Давай же поговорим! Я продолжал молчать. Мне было неловко говорить об этом, я вообще не привык говорить о своих чувствах, а с Чонгуком – тем более. Я ощущал себя странно, но уже привык, что он рядом, что мы можем разговаривать, я могу его касаться. Мне было спокойно и тепло, я так давно не чувствовал тепла, и в тот момент мне казалось, что это единственное, чего мне так сильно хочется. В какой-то степени, я получал удовлетворение от мысли, что Чонгук во мне нуждается, он не справился без меня бы и пару дней, я тешился тем, что нужен этому парню, плюс его поведение, которое заставляло стаю бабочек порхать в животе. С моей стороны были искренние и неподдельные эмоции. Я был готов горы свернуть от тех невероятных чувств, что во мне полыхали. Я был благодарен за каждую минуту. И я искренне думал, что Чонгук мне тоже благодарен. — Ладно, если не хочешь говорить о поцелуе, можешь рассказать о своей семье. Где твоя мама? Почему ты не живешь с ней? Обычно дети остаются с мамами после развода. — Она умерла, — просто ответил я, потому что уже не чувствовал к этому событию чего-то разъедающего душу. — Прости, я думал, что развод. — Ничего. Это было давно. Все хорошо. — Поэтому ты сказал, что был раньше счастлив в этом доме? — Да, раньше было весело. Раньше мы все приезжали сюда: я, папа, мама. Мы дружили, мы много гуляли, сидели у камина в зале, болтали обо всем на свете. Думаю, что с тогдашним «я» у меня совсем мало общего. — Ты был веселее? — Чон поднял глаза и посмотрел на мое лицо, следил за эмоциями. — В какой-то степени. Я замкнулся после трагедии, поэтому… — Поэтому ты сейчас со странностями, — закончил за меня Чонгук и встал. Он прошел к холодильнику, достал пару сырков, один отдал мне, другой оставил у себя и завалился на прежнее место. Лицо у него было напряженным, но я не придавал этому значения. Я слишком многому тогда значения не придавал, потому что меня все устраивало, мне все нравилось, моя холодная душа согревалась, и я отдавался этому. Я был слеп, я был беспомощен и беззащитен под гнетом этого всепоглощающего спокойствия, умиротворения, ощущения нужности, ощущения любви и дружбы, доверия и преданности. — Ты так считаешь? — Довольно сложно назвать «нормальным» человека, который похитил другого и держит его в заточении, — и даже эта фраза не заставила меня очнуться, не забила молотком в мою голову, я просто кивнул, я услышал ее, я ее принял, но не обмозговал. Я хотел жить во лжи, и я жил. Я исцелялся своей радостью, загоняя себя в еще большую яму. — У каждого свои понятия нормальности, — ответил я, потому что, в самом деле, так считал. — Что ненормально для тебя, может быть вполне нормальным для меня. Я не имею ввиду, что полностью оправдываю свое поведение, вовсе нет. Но мы живем, мы растем, мы становимся личностями, и не обязательно все должны быть под копирку. Ты понимаешь, о чем я? — Да, я понимаю. Я придерживался этого правила, когда решил стать певцом. Вся музыка должна быть разной. Не должно в мире существовать двух одинаковых мелодий под разными наименованиями, это называется плагиатом. Так будет неинтересно. Тогда музыка потеряет свою прелесть. Но, как цель музыки — дарить радость, так же и человек должен к этому стремиться. Что скажешь? Веско? — Аргументированно, — улыбнулся я и, все-таки, провел рукой по его густым волосам. — Кстати, давно хотел спросить, — Чонгук перекатился и улегся на подушки, внимательно на меня уставившись. — Как вообще так вышло, что ты меня похитил? Я имею ввиду, как ты организовал само похищение? Продумано нереально. Когда ты подумал об этом впервые? Я задумался, замялся. Принялся мотать в голове информацию, обдумывать, я не знал, стоит ли все рассказывать Чонгуку, хорошая ли это идея, но он смотрел на меня с таким интересом, что я не выдержал и сдался. Я выдал ему все, как на духу. Рассказал о том, как впервые попал на концерт, как увидел его вблизи, как попал на фансайн, каким счастливым был потом. Даже о том, что фото его в своей комнате развешивал – тоже поведал. Само похищение – в деталях, потому что Чон не переставал удивляться моей смекалки, а мне хотелось удивить его еще больше. — Вы с менеджером, реально, очень похожи. Я имею ввиду визуально. Со спины — вообще один человек. Тебе повезло. Он сделал за тебя большую часть работы, — сказал он и рассмеялся. Я подхватил его смех. Мы поболтали еще немного, я кое-что рассказал об этом доме, о ремонте, который затеял только для него, и это, кажется, поразило его больше остального. — Хочешь сказать, что раньше он был заброшен? — присвистнул он и оглядел комнату. — Я уже упоминал, что комната обставлена в моем стиле, но я не думал, что для этого ты потратил столько денег. Ты безжалостен к кошельку своего отца. — А сам-то? — усмехнулся я. — Колонка в виде собаки в очках за пятьсот долларов. И это я безжалостен? — Откуда ты об этом знаешь? — удивился он и покачал головой. — Фанаты невероятны и пугающи. Такие как ты — особенно. Я рассказал ему еще несколько интересных фактов, которые выяснили поклонники, он весело посмеялся, сам тоже рассказал несколько невероятных и веселых историй. Чуть позже он залез под одеяло, сказав, что немного устал, а я встал и направился к двери. — Мне нужно сделать кое-какие дела, а ты пока поспи, посмотри телевизор или полистай книгу. Ты же видел, я привез тебе новые. — Да я почитаю, — отозвался парень и улыбнулся так, будто чего-то боялся, будто вот-вот что-то должно произойти, что окончательно добьет нас обоих. И это произошло. Сразу на следующий день. Мы вышли на прогулку. Погода была прохладная, но солнечная. Встали на крыльцо, постояли некоторое время и двинулись вокруг дома. Чонгук молчал, я тоже. Я думал, он наслаждается моментом, поэтому не отвлекал разговорами. Я время от времени поглядывал на его лицо, которое было слегка напряженным, и мне становилось совестно. Все мы родились свободными, и, несмотря на то, что наши отношения наладились, он оставался в неволе. И, наверняка, чувствовал несправедливость, задавался множеством вопросов. Я хотел поговорить с ним на эту тему, но не знал, с чего начать. Он казался веселым, учтивым, но в душе страдал, это было ясно. Я был благодарен ему за то тепло, что он дарил мне, я хотел сделать что-то, чтобы облегчить тяжесть на его сердце. Я хотел заговорить, но Чонгук сделал это первым. Он остановился, заставив остановиться и меня, встал напротив и внимательно посмотрел мне в глаза, лицо его было серьезным, в глазах плескалась неуверенность. — Чимин, — он положил руки на мои плечи и попытался выдавить улыбку. — Здесь здорово, здесь круто гулять, такой чистый воздух, ощущение легкости и, долгожданный для меня, отдых. Очень классное место, спасибо тебе. Я сглотнул, потому что сам понимал, что благодарить здесь не за что. Это я должен был благодарить его, я должен был найти слова, чтобы искренне попросить прощение, и мужество, чтобы взять себя в руки и отпустить его. Внутри меня не было ни того, ни другого. Внутри меня не было ничего, кроме желания быть всегда рядом с ним. Чон потянул меня за рукав куртки, обнял, не крепко, лишь ближе подошел, положил руки на мои бока, провел пару раз ладонями, к сожалению, самого прикосновения из-за плотной ткани я не ощутил, но и без того улыбка расцвела на моем лице, я думал, моя душа улетит на небо от такой нежности. Я решился обнять его в ответ. Положил руки на его плечи, лицо приблизил к вороту куртки, глубоко вздохнул запах его тела и геля для душа. Это был волшебный момент, я думал, мы оба выпали из реальности, я надеялся, что внутри Чонгука бьется нечто отдаленно напоминающее мое тогдашнее состояние. Он отстранился первым. Криво улыбнулся и указал мне кивком головы идти дальше. Я был в эйфории, я думал только о том, что произошло, ни о чем другом не мог. Внутри волнами разливалась нега, вязкая, приятная, хотелось прижаться к его телу, хотелось рассказать обо всем, что так сильно меня терзало. Я был на грани того, чтобы с головой окунуться в него. Оставался один шаг. Всего один, и я бы уже не вернулся из этой любви. В голове сменялись цвета: красный, синий. Мигали они быстро и посылали только одну мысль — отпустить его. Поверить ему, попытаться выстроить с ним нормальные, сначала дружеские отношения, потом, если он сам захотел бы, перейти на другой уровень. Идти ему на уступки, слышать его, даже если он ничего не говорит. Я хотел сделать для него что-то, я чувствовал, как быстро колотится мое сердце. Я уже хотел открыть рот, чтобы предложить заключить соглашение, чтобы сказать, что я готов к разговору, я готов выслушать все, что он скажет. Сделать так, как ему будет комфортно. Пойти на контакт, который он так долго ждал от меня. Я не успел начать говорить. Я услышал, как что-то звякнуло, а потом ударилось об мое бедро. Это было словно в замедленной съемке, тот момент, которого боишься больше всего – момент осознания. Я опустил взгляд, мне казалось, я смотрю на свисающий наручник несколько минут, но на деле прошло пару секунд, прежде чем я повернул голову, чтобы посмотреть на Чонгука, но даже взгляд его поймать не успел. Он резко схватил меня поперек шеи и прижал тряпку, смоченную в хлороформе к моему лицу, сильно, не оставляя и миллиметровой прослойки воздуха. Вероятно, он достал ее из моего кармана, когда обнимал. Когда делал вид, что обнимает. Я задергался в его руках, начал вырываться, даже пытался что-то кричать сквозь ткань тряпки. Я брыкался так сильно, что ударил Чона в живот локтем. Видимо, слишком сильно. Он на мгновенье ослабил хватку, и я сумел вырваться. Тряпка с хлороформом выпала из его руки, она валялась в полуметре от меня. И я успел ее схватить, несмотря на то, что мне было тяжело дышать, я кашлял, я задыхался, мне казалось, легкие горят, я не мог подняться, сидел на коленях, бил себя по груди, зажимая меж пальцев тряпку, и пытался хоть немного прийти в себя. Более-менее очнуться мне удалось, когда я увидел, как Чонгук проносится мимо меня, а потом – его спину, уже примерно в двадцати метрах от меня. Я поднялся на ноги и рванул за ним. Я даже забыл о том, что мне было плохо. Я бежал так быстро, как никогда в жизни. У меня заболели ноги, сбилась дыхалка, но, странным образом, я не останавливался, я бежал только быстрее, набирал скорость, а Чон, кажется, наоборот сбавлял. Он несколько раз обернулся на меня, это тоже замедлило его. Я нагнал его у самых ворот, прямо в тот момент, когда он схватился за ручку калитки, в один шаг до свободы. Перехватил его поперек шеи, прямо как он меня несколько минут назад и приложил к лицу тряпку. Он кричал, он так кричал, что, кажется, я никогда в жизни не смогу забыть этот крик. Он дергался, он так много раз ударил меня в живот, по печени. Будь я в обычном состоянии, я бы согнулся пополам и больше никогда не пришел бы в себя, но я был сам не свой, я был не в себе. Я жал рукой ему на кадык, перекрывая кислород, заставляя дышать только парами хлороформа. Я чувствовал, как ему физически больно, как он задыхается. Но и не думал останавливаться. Он сдался примерно через минуту, которая показалась мне вечность. Его рука ослабла, опустилась, ладошка ударилась о мою ногу, он закрыл глаза, больше не мог держать голову. Все его тело расслабилось, и я придерживал его за живот. Я дышал тяжело, у меня тоже кружилась голова, я успел хорошенько вдохнуть. Дрожали руки, во всем теле была слабость, и я до сих пор не знаю, каким именно образом мне удалось дотащить его до комнаты. По мере того, как мне становилось лучше, я начинал обдумывать все, что произошло. Я не хотел даже вспоминать, но мысли упорно лезли в голову, и я приходил в ярость. То светлое, что было во мне, связанное с Чонгуком. Черт, он не должен был так поступать. Разве это не самое ужасное, что он мог сделать? Дать надежду, давать ее каждый день, каждый день мне улыбаться, лежать у меня на коленях. Целовать меня! Я бросил Чонгука на кровать, пошел в комнату за специальными щипцами, которые открывали цепь. Вернулся, убрал несколько метров звений. У меня дрожали руки, у меня дрожало все тело, сдавливало в горле. Мне было больно, мне было плохо. Мне казалось, что я свалился с высотки, но не умер. Мое тело валялось внизу на асфальте, кровоточило. Я слышал вой сирен скорой помощи, смотря на лицо Чонгука, но она не приближалась. Мне казалось, спасение близко, но оно было далеко. Я должен был понять раньше, но понял только сейчас – скорая ехала в противоположном направлении. Я не знаю, мчалась ли она навстречу к кому-то другому, но одно осознавал точно – она бросила меня умирать. В одиночестве. Каждый сустав моего тела ныл и болел, я был весь переломан, осколки моих собственных костей больно впивались в мою плоть, я разрушался, я был сломан и сломлен. Я думал, что могу справиться со всем, если Чонгук рядом, но, как оказалось, с самим Чонгуком мне справиться не под силу. Он оказался слишком жесток. Чересчур. Я подтянул его на кровати, застегнул на руке цепь. Я старался на него не смотреть, потому что любой, даже случайно брошенный взгляд, приносил невероятную боль. Ту, которой я не знал раньше. Я был на небесах, и меня насильно вернули на землю. Причем не опустили, а сбросили, с рывком, с сильным ударом, от которого мои крылья разлетелись вдребезги, а сам я…Меня не существовало. Был один сплошной гнойный нарыв. Я не находил себе места. Я хотел посмотреть ему в глаза, я хотел лично у него спросить, я хотел столько вопросов задать в надежде на то, что я мог что-то не так понять. Все было очевидно, но я цеплялся за любую мысль, что давала мне надежду, как за спасательный круг. Я уселся на пол возле двери, наблюдал за Чонгуком. Меня трясло, было то холодно, то жарко, словно при простуде, при лихорадке. Почему он так поступил? Я, в самом деле, не мог найти ответ на этот вопрос, потому что, мне казалось, что все было идеально. Он ведь сам говорил, что верит в меня, что я отпущу его, когда созрею. Тогда зачем? Если он был в этом так уверен, зачем? Я не мог поверить, что все это лишь его хорошая актерская игра. Ведь он, в самом деле, был так со мной дружелюбен. Я сдерживал себя от истерики, я понимал, что прежде должен поговорить с ним, я был уверен, что у него найдутся слова, чтобы успокоить меня, найдутся оправдания, которые дадут мне вздохнуть спокойно, которые, хотя бы немного, приведут меня в чувство. Но этого не произошло. Он очнулся к вечеру. Открыл глаза. Было темно, я не включал свет, но я мог разглядеть, как он осторожно поднял веки, потер их, посмотрел по сторонам, кряхтя, тяжело дыша и пытаясь приподняться на локтях. Хоть и странно, у него вышло. Он наткнулся на меня, сидящего у двери с одной согнутой ногой. Я смотрел в упор, откинувшись на стенку. Должно быть, я был похож на приведение, или Чонгук был просто совсем не рад меня видеть, поэтому он отвернулся. Мы оба молчали. Я не знаю, что у него было в голове, но лично мне самому рыдать хотелось. Я был готов простить ему все, только если он скажет что-то, что поможет мне успокоиться. Я был уверен, что даже пожалею его, если он скажет, что это была ошибка и он больше никогда так не поступит. — Я снова здесь, — грустно усмехнулся он и, все-таки, посмотрел на меня. — Скажи мне одну вещь: для чего ты это делаешь? Хотя не надо, я знаю, ты просто псих. Есть такие люди, которых нужно взаперти держать. И это ты, а не я. — Это то, что ты думаешь на самом деле? — спросил я. У меня дрожал голос, потому что мне было больно. Потому что он по локоть откусил руку, с которой я кормил его. — Все, что ты мне говорил — неправда? — Неправда, — подтвердил Чонгук так резко и рьяно, что у меня сердце ухнуло и удар пропустило от боли. От обиды. — То, что ты будешь дружить за этими дверями со мной — тоже? И про расписку — тоже? — Да. Я замолчал, отвел взгляд, заморгал быстро-быстро, пытаясь сдержать рвущиеся слезы. Если бы он был милосерднее, он бы не давал мне надежды, он бы просто ненавидел меня в открытую, как то чувствовал на самом деле. Он был жесток, возможно, еще более жестоким, чем я сам. Он заставил поверить в то, что между нами может что-то быть: отношения, дружба. — Зачем все это? Чтобы я тебе доверился? — Да, — просто выдыхал он, голос его звучал однозначно и грубо, и я не смел даже сомневаться в его искренности. — Чтобы вывел на улицу? — Да. — И ты смог сбежать, — утвердительно сказал я, и замолчал. У меня задрожала губа, мне было больно. Он должен был просто ненавидеть меня. Откровенно. Должен был каждый день орать на меня, пытаться избить. Он выбрал изощренный способ, от которого было нестерпимо холодно. Способ, полностью размазавший меня по стенке. — Думаю, нам больше не о чем разговаривать, — хмыкнул он и дернул за цепь. Та оказалась необычно коротка, и он усмехнулся. — Это ты наказываешь меня таким способом? — он откровенно издевался, он видел, что мне больно, не мог не видеть. – Отличный способ, я буду сидеть на коротком поводке, только теперь я могу говорить и кричать то, что пожелаю. Мне было мерзко быть фальшивкой. Я все еще не мог поверить, что все, абсолютно любое его слово было ненастоящим. Я думал, это развод, он просто прикалывался. — Даже то, что я — неплохой парень? Даже это фальш? — Да. — И поцелуй? — Да. Он — в первую очередь. Я усмехнулся. Я не могу передать словами, что я тогда чувствовал. Он размазывал меня каждым словом, он вел в этом бою, он знал мои больные места, бил по ним умело, каждый удар приходился точно в цель. Неужели, я был так слеп, что не смог заметить его отвращение раньше? — Насколько же сильно ты меня ненавидишь? — Ты даже представить себе не можешь. Завтра моя группа должна отправиться в мировой тур, он сорвется из-за того, что сумасшедший фанатик вроде тебя решил, что может вершить чужие судьбы! Ты, блять, поехавший! Иди и лечись, обратись к специалисту. А лучше — срок отмотай в тюряге, если тебя, конечно же, вменяемым признают. Еще один — ножом в самое сердце. — Что-то еще? Есть что-то еще, что ты не высказал? — почти прошептал я, а сам глаза не мог поднять. Мне казалось, что я стал весить тонну. Мои веки, мои руки, мое тело. Я не мог собой управлять. — Ты — монстр. Ты держишь меня здесь, словно я собака, в этой омерзительной комнате. Относишься ко мне, как к животному. Ты думаешь, что такое отношение можно полюбить? Такое может кому-то понравится? Я вещь для тебя. Ты себя не можешь контролировать. Ты – псих, признай это и добровольно сдайся. Такие как ты не выигрывают. Это было несправедливо. Я поднял на него взгляд, свел брови, пытался обмозговать, что он только что сказал. Как к собаке? Как к животному? Вещь? Контроль? Я никогда его не бил, никогда не обижал, я все для него делал, выполнял любую прихоть. Я держал его взаперти, но это единственное, в чем он мог меня обвинить. Монстр? — Повтори, — выдохнул я и почувствовал, как волна ярости накатывает на меня. — Я — монстр? — Ты — монстр! — глядя мне в глаза сказал он. Даже в темноте я разглядел в них неподдельную злобу и ненависть. Он всегда так на меня смотрел? В тот момент у меня в голове что-то переклинило. Он называл меня монстром, обвинял в вещах, в которых я виновен не был. Я хотел дать ему все, и пытался по максимуму. Кто-нибудь другой на моем месте так бы возился с ним? Хоть один человек стал бы трястись над ним, когда он в полной власти и все равно ничего не сможет сделать? Я вскочил на ноги, сам не знаю, откуда во мне силы взялись, мое тело вдруг наполнилось ими. Я в несколько шагов преодолел расстояние, остановился у кровати и посмотрел ему в глаза, прожигая. Неосознанно давая ему понять, что он сделал неправильный выбор. Я встал коленями на матрац, придвинулся к Чонугуку, он начал отползать, его дыхание участилось, он зло сверлил меня глазами, старался делать вид, что не боится, но было заметно – он дрожит. Он не знал, чего от меня ожидать. Я сам не знал. — Хочешь узнать, что бы было, будь я настоящим монстром? — выдохнул я в его губы, наши глаза были на расстоянии пятнадцати сантиметров, он ненавидел меня в тот момент всей той ненавистью, что только могла уместиться в его маленьком теле. — Только прикоснись ко мне, ублюдок, — прошипел он, а сам продолжал затылком вжиматься в прутья кровати, будто они могли его защитить, спрятать, спасти. Они не могли. Уже никто не мог. Я резко дернул его за затылок, впился в его губы жестким поцелуем. Он тут же задергался, попытался отстраниться, но я держал крепко. Я целовал его крепко и отчаянно, даже больно. Я хотел отомстить ему за ту боль, что он причинил мне. Я сильно укусил его за язык, почувствовал, как его рот наполняется кровью, ощутил ее соленый вкус. Он забрыкался отчаяннее. Пытался мотать головой, но я продолжал ловить его, снова целуя, кусая, оттягивая за губу, запуская язык в рот, наслаждаясь его отчаянными возгласами, попытками вырваться. Он пихал мои плечи, но я лишь сильнее наваливался на него, вжимался своими бедрами в его, давал ему понять, чего я хочу, давал ему осознать, что, как раз-таки раньше, я не был монстром. — Отпусти, ублюдок, не смей! — закричал он, когда я оторвался от его губ и опустился обжигающим поцелуем на шею, грубо кусая, сжимая зубы на тонкой коже. Его глухой крик разнесся по комнате, и я улыбнулся. Пусть кричит! Потому что это были не его крики, а крики моей души. Мне было больнее, чем ему. Я не стал снимать с него майку, всего лишь задрал, оставил несколько отпечатков своих зубов на светлой коже. Она была приятная, сладкая, горячая. Чонгук не переставал вырываться, дергал рукой, заставляя цепь звякать, свободной рукой хватал меня за волосы, оттягивал мою голову, но я не выпускал его кожи, я голову откидывал, но вместе с ней, оставляя кровоточащие укусы, слыша очередные крики и маты. — Чтоб ты сдох, урод! — завопил он, когда я стал расстегивать его джинсы. — Ты ненормальный, блять, псих! Нет, остановись, я прошу тебя! Не надо! Я, может быть, и остановился бы, если бы он не считал меня монстром. Я хотел его проучить, я хотел сбросить его с небес на землю, как он сбросил меня. Я хотел, чтобы он услышал хруст костей собственных крыльев. Я хотел показать, как выглядит настоящее зло. И что я им раньше не был. Точно не я. Я вернулся к его губам, когда стянул джинсы, я прижимал его за волосы к подушке, крепко целовал, слышал, как он задыхается под мной, как жмурится, как пытается мне помешать, но ничего у него не выходило. Что до меня, то я пытался утолить этим боль. Я хотел его тело, хотел, чтобы оно подарило мне немного спокойствия. Я запустил руку в его трусы, прошелся по невозбуждённому члену, отчего он дернулся, словно от удара и увернулся от очередного поцелуя-укуса. — Пожалуйста, — выдохнул он и посмотрел на меня с мольбой. — Пожалуйста, не делай этого. Я был неправ. — Ты все правильно сказал. Я — монстр. Теперь я буду вести себя так, как должен. Я потянулся к крему для рук, что валялся на тумбе. Тот самый, который был почти закончен. Тот самый, благодаря которому, Чон смог избавиться от наручника сегодня. Он использовал его, как смазку, и рука смогла пролезть сквозь металл. В прошлые наши прогулки он, видимо, репетировал, пока шел за моей спиной. И, когда понял, что выходит, решил применить в действии. — Расслабься, а то будет больно, — улыбнулся я, спустил его белье и принялся наспех растягивать. Как он кричал! Я думал, мои барабанные перепонки лопнут. Я не знаю, было ли ему, в самом деле, больно или он делал это специально, чтобы остановить меня, но останавливаться я не собирался. Мне было больно, и я хотел сделать больно ему. Все было справедливо. Чон сопротивлялся до последнего, брыкался, дергал ногами, я лишь сильнее прижал его руками к кровати и навис. Я не стал раздеваться, расстегнул джинсы, приспустил боксеры и вошел одним резким толчком. Чонгук вскрикнул, он крепко держал меня за предплечья, он был весь красный и тяжело дышал. Я приподнял его правую ногу под коленом и начал двигаться, сразу беря средний темп, не давая ему привыкнуть. Он тяжело сглатывал, шумно дышал, но больше не сопротивлялся и не кричал. — Я тебя ненавижу, — сказал он, когда открыл глаза и посмотрел в мое лицо, нависающее над ним. — Я тебя уже тоже, — и снова глубоко его поцеловал, набирая темп, чувствуя, как он сжимает меня, как я дурею от этой близости, что в нем, все-таки, нереально хорошо. — Тебе не нравится? — прохрипел я, хотя глупый вопрос был, конечно, ему не нравилось. Он вскрикнул, когда я вошел особенно глубоко и скривился от боли. — Прекрати, — выдохнул он, вероятно, у него не было сил, чтобы нормально говорить. Он вцепился в мое плечо, пытался отстранить, потому что с каждым толчком ему становилось больнее, я видел по его лицу. И я был счастлив, что у меня получается его ломать. Что он не один такой, кто может бить по самому больному. Я кончил в него, не стал выходить. Я хотел, чтобы он знал, что мой. И никуда он не денется, он мне принадлежит. Мой трофей, который я себе забрал. Мой личный человек. — Пострадай недолго и приходи в себя, — сказал я, когда встал с кровати, застегнул джинсы и склонил голову набок, разглядывая Чона, который так и не сдвинул ноги. Он лежал на кровати, кажется, даже не дышал, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Он смотрел в потолок и молчал. И мне показалось, что таким — оттраханным и разбитым он выглядит просто замечательно. Я улыбнулся своим мыслям, хотя сердце мое продолжало кровоточить. Я думал, что получу удовлетворение, но не получил. Мне стало лишь чуточку легче. — Кстати, — бросил я у двери. — К следующему разу подготовься как следует, чтобы было не так больно.