fansite "The Collector"

Я думал, что смогу уснуть, но не смог, поэтому пришел в комнату Чонгука, который лежал под одеялом и даже не обернулся на звук. Я уселся на диван, подмял ногу под себя и внимательно на него смотрел. Наверное, в том, чтобы злиться в тот момент не было ничего ужасного, но я чувствовал себя ужасно. Хотя мне было спокойнее от мысли, что ни один я рассыпаюсь на песчинки. Наверное, я не задумывался в тот момент, что ему может быть больно или страшно. Я уже сделал то, что сделал и не могу сказать, что жалел. Я жалел только себя, мне казалось, что его поступок хуже моего в тысячу, нет, в миллион раз, потому что я сделал больно его телу, а он моей душе. Это не равноценно. Тело исцелится и перестанет болеть, а вот чувства…я не знал, когда они успокоятся. В своем сознание я пытался найти пути к дальнейшему развитию наших отношений, и все эти пути шли только к одному — Чонгук – пленник. Он не мог пойти против меня, даже если бы очень захотел, поэтому я хотел его усмирить. Я хотел ему показать, что он не должен мне перечить, что должен быть тихим и покладистым, иначе сегодняшняя ситуация повторится. И еще много раз. Для Чонгука в тот момент я, должно быть, был худшим человеком на свете, он меня ненавидел, и он, в отличие от меня, сказал правду. Я же ненависти не ощущал, лишь безграничную обиду и желание наказать. Я с головой окунулся в боль, что Чонгук причинил мне, я слишком от него зависел, и мне казалось это несправедливым. Я был к нему так добр, и он получал от меня все так, будто я был ему должен. Я хотел, чтобы он ощутил – если я перестану его опекать, он долго не продержится. Я просидел в комнате всю ночь. Не уснул, Чон тоже не спал, но и не ворочался. Он просто лежал на одном месте, укрытый одеялом. Я был не совсем черствым, иногда появлялось желание пожалеть его, приласкать. Но он должен был извиниться за то, что сделал. Я ждал искреннего раскаяния, и я знал, как смогу его добиться. Как смогу добиться покорности. Ближе к часу нового дня, Чон заворочался в постели и приподнялся. Он не сталкивался со мной взглядом, ничего не говорил. Лицо у него было бледное и уставшее, с огромными мешками под глазами. Он свесил ноги с кровати и заметил, как натянулась цепь. — Мне нужно в ванну, — хрипло сказал он. Я промолчал, достал из соседней тумбочки влажные салфетки и бросил на кровать. Чон посмотрел на них многозначно, но на меня вновь нет. А я ждал этого, как сумасшедший ждал. Я знаю, что не увидел бы в его взгляде ничего кроме злобы и ненависти, возможно, еще страха, но я безумно желал заглянуть в его глаза, которые он прятал под свисающей челкой. — Мне нужно в туалет, — прозвучало с его стороны, и я усмехнулся, потому что это был тот самый момент, когда я хотел показать ему разницу между мной прежним и мной-монстром, которым он меня любезно провозгласил. Я поднялся, прошел в ванну, вытащил из него ведро и поставил перед Чонгуком. Тот сначала посмотрел на него, потом все же поднял ледяной взгляд на меня. Я серьезно, мне стало физически холодно, но я выдавил улыбку. — Все к твоим услугам. Чонгук промолчал, отвернулся и залез обратно под одеяло, укрываясь почти с головой. Я постоял над ним еще какое-то время, потом пошел готовить для него поздний завтрак. Совсем простой, состоящий из чашки риса и стакана обыкновенной воды из бутылки. Раз уж мы договорились, что я монстр, да будет так. Я поставил еду на прикроватную тумбочку и остался в комнате. Я не хотел пропустить момент, когда он увидит и, наконец, поймет, что раньше его условия пребывания в моем доме были просто королевскими. Я хотел запечатлеть это отчаяние на его лице. Но, когда Чон перевернулся на другой бок и заметил свой завтрак, ничего не произошло. Он никак, абсолютно ничем не показал, что его что-то не устраивает или он расстроен. Более того, он прикрыл глаза и попытался уснуть. — Есть не будешь? — бросил я, но ответа не услышал. Чон даже глаза не открыл, даже ухом не повел, он просто меня игнорировал. Я до боли закусил губу, но не помогло, легче не стало. Я поднялся, подошел к кровати, резко сдернул одеяло и потянул Чонгука за руку, заставляя сесть. Сам опустился рядом, смотрел в глаза напротив. — Я тебе вопрос задал. Ты не слышал? — Я не голоден, — просто ответил он и попытался вернуться в прежнее положение, но я не позволил, схватился за его другую руку, продолжал крепко сжимать пальцы на мягкой коже. — Тогда займемся чем-то другим? — нет, ничем я собирался не заниматься, я лишь хотел вывести его на эмоции, хотел, чтобы он хотя бы как-то дал понять, что ему не все равно, что он чувствует что-то. Мне было плевать что это за эмоции: злость, боль, ненависть. Мне нужны были эмоции, и я даже их выбивать силой был готов. — Мне без разницы, — сказал он, а я едва сдержался, чтобы не замахнуться. Руки в кулаки сжал, глубоко выдохнул и вскочил, бросился к двери от греха подальше, потому что меня всего трясло. Он ломал меня. Сначала своим предательством, потом безразличием. Я не знаю, как и почему все еще держался. Я думал, что самое страшное уже произошло – он обманул меня. Но он умел и по-другому. Он ненавидел меня так сильно, что чувствовал всю мою боль, он знал, как ковырнуть, чтобы стало нестерпимо, чтобы я кричал и умолял. А он именно этого и хотел, он хотел, чтобы я умолял. К вечеру я немного успокоился. немного выпил, чтобы расслабиться, разрядить внутреннюю наполненность негативом за вчерашний и сегодняшний дни. Все правильно. Я не приготовил ему обед, но что-то мне подсказывало, что и завтрак он не съел, поэтому насчет ужина я заморачиваться не стал. Мне было не все равно, но, на самом деле, от одного дня без еды никто еще не умирал, а Чонгук был привыкший, он уже устраивал голодовки. Я был уверен, что еще немного и он вновь сломается и перестанет выводить меня из себя. Я хотел вернуть того Чона, которым он был несколько дней назад, когда слушал мою болтовню, когда лежал у меня на коленях, когда улыбался, пусть и наигранно, но он улыбался специально для меня. Я вернулся в комнату к восьми. Чонгук лежал в прежней позе. Я подошел ближе, бросил короткий взгляд в сторону ведра, оно было пустым. — Ты реально терпишь весь день? — спросил я, на что Чон глаза открыл, но ничего не ответил. — Из-за чего? Из-за гордости? Я тяжело вздохнул и пошел к выходу. Нашел в зале специальные щипцы и наручники. Вернулся с этим оборудованием, скинул с Чонгука одеяло и заставил подняться. Он особо не вдавался в то, что я делал, покорно терпел и наблюдал за моими действиями. Я больше ему не доверял, поэтому приковал его наручником к изголовью кровати, а сам принялся добавлять к цепи звений. — Не вреди себе из-за гордости или желания меня уколоть. В любом случае, ни к чему хорошему это не приведет. И поешь, — голос мой изменился, я сам его не узнавал. Он был строже и увереннее, Чонгук тоже это заметил. Он продолжал молчать, даже не смотрел на меня. Мне казалось, я начинал привыкать к этому. — Эй, — снова позвал я и повернул его голову за подбородок, заставляя смотреть в мои глаза. Он ответил пристальным взглядом, будто пытался сказать, что, не смотря на всю боль, что я причиняю ему, он меня не боится. Хотя я видел этот страх на дне его зрачков, он меня не мог обмануть. Я потянулся за поцелуем, он повернул голову вбок, и я чуть не коснулся его щеки, остановился в последнее мгновенье и тяжело задышал, обжигая его кожу. — Меня не нужно целовать и жалеть, — спокойно сказал Чонгук и сглотнул, наверняка, переживая, что я снова выйду из себя. Но все равно продолжил: — если решил наказать, то делай это до конца. Ты уже показал, какой ты на самом деле. — Нет! — воскликнул я. — Это не я показал, это ты сказал, что я такой! Чонгук перевел на меня взгляд и усмехнулся, он был уставший, ухмылка кривая, глаза полны злости и отчаяния, а еще – желания никогда больше меня не видеть. — И ты будешь любым, каким я только скажу? Тогда почему ты не отпускаешь меня, если я столько прошу? После того, что ты сделал, я не изменюсь. Ты можешь делать, что сам захочешь, - он почти шептал, его потресканные губы шевелились медленно, я как загипнотизированный смотрел, не мог оторвать взгляда. – Можешь насиловать меня, если хочешь, я уже понял, что так и будет. Я никогда не отвечу тебе взаимностью. — Я тебя заставлю. — Нет. Не сможешь. Ты можешь забрать у меня все, ты можешь ломать меня, собирать и снова ломать. Но мои чувства тебе неподвластны. Только я их хозяин. Он напомнил мне о том, о чем я никогда не хотел вспоминать. Он был прав, я не мог заставить его, хотя у меня был способ заставить его перестать думать о том, что существует та, другая жизнь, в которую он еще может вернуться. Я держал это на случай, на всякий. — Отдыхай, — бросил я, когда закончил с цепью. — Можешь сходить в ванну и в туалет. Я посижу тут. — Освободи меня, — он схватил меня за руку, крепко держал мою ладонь и смотрел с мольбой. Он бы никогда не произнес вслух «умоляю», но он умолял. Я провел рукой по его волосам, он весь сжался под этим прикосновением, а я бросил лишь очередное: «отдыхай». Я остался в комнате. Находясь рядом с Чонгуком, я мог абсолютно ничего не делать, просто наблюдать за ним. Это было самое интересное занятие за всю жизнь. Чон заперся в ванной, вернее, лишь прикрыл дверь, насколько это позволяла цепь. Я слышал, что он включил душ, и покорно ждал, обдумывал, что же нам делать дальше в таких обстоятельствах. Ничего не шло в голову, я решил, что нам обоим нужно время, нужно все взвесить и успокоиться, просто выдохнуть. Поэтому я вышел из комнаты и остался в зале. Принялся просматривать ленту в мобильнике и наткнулся на фото парней из чонгуковой группы в аэропорту. Я уже знал, что они все-таки в тур отправились. Без Чонгука. Компания сделала официальное заявление, что у Чона серьезные проблемы со здоровьем и он пропустит некоторые выступления. Я не знаю, подавали ли они тайное заявление в полицию, скорее всего – да, но суть ситуации не оглашалась. Почему? Бабки. Миром правят бабки, так было всегда и так будет. Слишком много средств затрачено на предстоящий тур, и слишком много компания сможет заработать, они не стали бы терять все из-за одного мембера. В связи с этим я думал, что в жизни Чонгука я, пожалуй, самый честный и справедливый человек. На следующий день я снова приготовил для него рис и воду. И он снова не поел. А я не заставлял. Я ждал, надеялся и верил, что все наладится. Я не переставал любить и восхищаться Чонгуком, именно поэтому ждал, когда он придет в себя. Когда, наконец, мы попробуем вновь стать друзьями. На третий день чонгуковой голодовки мне позвонил отец и сказал, что планирует заехать, чтобы оценить, какие изменения произошли с домом за то время, что я занимаюсь его ремонтом. Это была не очень приятная новость, но и против я ничего не имел. Окна и двери в комнате Чона были звуконепроницаемыми. Отец ничего не узнал. Он приехал ближе к вечеру, вероятно, после работы. Прошелся по нижнему этажу, заглянул в каждую комнату. Он был доволен и не переставал улыбаться. — Отлично сработано, — сказал он и взъерошил мои волосы. — Ты сказал, что бываешь здесь с другом. Где этот парень сейчас? Он приедет сегодня? Я сглотнул и натянуто улыбнулся. Отец не знал, что этот парень сидел на цепи в дальней комнате. — Нет, он сегодня не приедет. У него концерт. — О! Так он музыкант? — Да! Он музыкант, — подтвердил я как раз тогда, когда мы подошли к запертой комнате. — Эту комнату я оборудовал специально для него, если ты не против. Дверь здесь звуконепроницаем и на пароле, — улыбнулся я и дернул за ручку. — Он оставляет там свои инструменты, поэтому я настоял на том, чтобы они были под строгой охраной. Отец понимающе кивнул и улыбнулся. — Я рад, что появился парень, с которым ты проводишь так много времени. Раньше ты мало с кем дружил, я беспокоился, но теперь все хорошо, я могу вздохнуть с облегчением. Познакомь нас как-нибудь. Как его зовут? Он с твоего факультета? — Нет, он учится в музыкальном, его зовут…— я замялся. — До Минджун. Мы познакомились на дипломном спектакле старшекурсников. — Хорошо, когда он будет здесь, обязательно позови меня на ваши мальчишеские посиделки, — сказал отец, побыл еще недолго, рассказал о работе, о том, как дома дела и уехал. Я устал от этого разговора, даже голова разболелась. Мне срочно нужно было увидеть Чонгука, мне вдруг стало не по себе из-за приезда отца, я хотел убедиться, что Чон на своем месте, что он никуда не делся. И он, действительно, был там. Сидел, подобрав под себя ноги и молчал. Я спокойно выдохнул и прошел внутрь, сразу к его кровати. Уселся сверху и потянулся ладошкой к его волосам. Он ушел от прикосновения, он не позволял себя ни трогать, ни целовать с тех самых пор, как я насильно занялся с ним любовью. — Не будь таким, — сказал я и провел указательным пальцем по его бедру. Чон дернулся и отодвинулся. Он ничего не говорил и не мог дождаться, когда я уйду. Но я не собирался уходить, я хотел остаться с ним, я снова хотел провести с ним ночь, потому что соскучился за эти дни, безумно соскучился. Я потянулся за поцелуем и мазнул по щеке, потом взял его подбородок в свою руку, крепко удерживая, и поцеловал в губы. Они были слишком сухие, я провел кончиком языка по ним, смачивая, улыбаясь, наблюдая за тем, как Чон отчаянно жмурится и пытается уйти от прикосновения. — Ты сам сказал, что я могу делать с тобой все, что захочу, — напомнил я и принялся целовать его сильно и грубо, я хотел, чтобы он ответил мне, но он не отвечал, лишь сильнее сжимал губы, не подпуская ближе, не позволяя. — И ты просто воспользуешься этим? — выдохнул он мне в рот, когда я оторвался на мгновенье. — Воспользуюсь, — подтвердил я. — Ты нужен мне. И, возможно, я единственный человек в этом мире, кому ты нужен. Ты этого не понимаешь, но ты поймешь, что я готов ради тебя на все. Неужели сейчас ты этого не чувствуешь? — Я чувствую и вижу только то, что ради себя любимого ты, в самом деле, готов пойти на все. — Если бы ты пропал, — сказал я и потянулся к нему, крепко обнял, прижимая его ослабленное тело к своей груди, — я бы перевернул мир, чтобы найти тебя. В отличие от тех, кого ты так любишь, и к кому так отчаянно хочешь вернуться. Чонгук напрягся в моих руках, я знал, что эта правда будет для него болезненная, но я так хотел, чтобы он, наконец, понял, что я и только я был готов ради него пойти против Бога и дьявола, я готов был голыми руками сражаться с ними, чтобы защитить самое дорогое в моей жизни. — Что ты несешь? — хрипло выдохнул он мне в шею и попытался отодвинуться, но я только сильнее сжал его в своих объятиях. — Тебя никто не ищет, — вот оно. Я, в самом деле, сказал это, у меня получилось. Я думал, что не получится, думал, что язык к небу прилипнет, но это оказалось проще. Снова сделать Чонгуку больно. — И твои парни уехали в тур без тебя. — Нет, — тихо сказал он, скорее сам себе, чем мне, а потом резко толкнул меня, вырвался из объятий и посмотрел зло, так зло, как никогда прежде. — Это неправда. Ты врешь. — Зачем мне врать? – развел руками я. — Это чистая правда. Чтобы не терять денег, они просто забыли про тебя. Все. — Нет, — покачал головой Чонгук. — Нет, — он смотрел на меня глубоко печальным взглядом. Я слышал между строк: «Скажи, что это неправда». Но это была правда. Возможно, полиция и занималась этим делом, но каковы шансы найти человека, если никто не должен об этом знать? Какие доводы они привели? Общественный резонанс, падение успеваемости в школах, потому что дети будут заняты только поисками своего кумира и обсуждением данной проблемы? Что там еще могло быть? Не знаю, честно не знаю, но, наверняка, нашлись слова, которые заставили полицию молчать. — Не принимай так близко к сердцу, — я потянулся рукой к его лицу, он позволил, наверное, потому, что был занят собственными мыслями. — У тебя есть я. Я здесь и никогда тебя не оставлю. — Убирайся, — просто сказал он, схватил мою ладонь и грубо убрал от своего лица. Я не стал перечить, встал и вышел, решил, что ему самостоятельно нужно это пережить, нужно переварить эту информацию и просто поверить в нее, просто смириться, что он один в целом мире, и я — единственный человек, кто способен ему помочь, кто сделает его счастливым. У нас с Чонгуком были разные представления о счастье, но я был уверен, что со временем он сможет мне довериться. Не так уж и много я просил, всего лишь подарить себя мне, стать моим путеводителем в этой кромешной тьме. А я бы стал для него отдушиной в этом черством, прогнившем мире, в котором правят лишь деньги. Деньги-деньги-деньги. Чем больше денег, тем лучше. А мне было плевать на деньги, мне нужен был лишь Чонгук. Только он. На следующий день мне пришлось поехать на учебу. Я отсидел две пары, и обе прошли на сплошных нервах, потому что я хотел увидеть Чонгука. Нет, мне срочно нужно было увидеть его, меня трясло от нехватки этого человека. Казалось бы, я проводил с ним все время, но мне было мало, катастрофически мало, я бы жизнь отдал лишь бы никогда его не покидать, ни на одну секунду. Я вернулся к обеду. Чонгук сидел в своей комнате, укрытый одеялом и снова молчал. Лицо его было мрачнее вчерашнего, поэтому я не стал ничего говорить. Поставил рис с овощами и на тумбу, провел ладонью по его волосам, на удивление он не стал сопротивляться, и вышел. Я уже начинал жалеть, что пришлось ему обо всем рассказать. Я был слишком жесток? Да, определенно. Я Чона таким еще никогда не видел, даже в прошлую голодовку он таким не был, я переживал. Я больше не хотел его обижать или наказывать, я хотел, чтобы он улыбнулся, хотел его порадовать. Не знал как. Всю голову сломал, ходил из стороны в сторону, трясся, нервничал, все порывался войти к нему, но останавливал себя у порога, просил дать ему время, просил подождать, Чонгук должен был прийти в себя, я в нем не сомневался. Я зашел к нему вечером. Хотел предложить фильм посмотреть, но даже рот не смог открыть, потому что парень сидел возле кровати с покрасневшими глазами и носом. Я почувствовал, как больно сжимает у меня в груди. Я почувствовал себя негодяем, я не должен был ему говорить того, что сказал. Это было уже сверх. Он не плакал, когда я похитил его, не плакал, когда насиловал, но после моих вчерашних слов, кажется, не выдержал. Я подошел ближе, присел рядом, взял его руку в свои ладони. Я не знал, что сказать, ком встал в горле, мне хотелось просто приласкать его, потому что ему было больно. — Почему мама меня не ищет? — вдруг спросил он, и я заметил, как его нижняя губка задрожала, а глаза наполнились слезами. — Почему она не подняла всех на уши, почему она…— он замолчал, шумно всхлипнул. По его щекам покатились крупные слезы. Я не знал, что сказать, что сделать. Я положил руку ему на плечо и притянул к себе. Он не сопротивлялся, уложил голову на мою ключицу и еще долго не мог успокоиться, постоянно спрашивая, где мама и почему она не пытается его вытащить. Я не знал почему. Возможно, она не знала. Возможно, компания наплела ей чего-то, возможно ей заплатили за молчание. На этот вопрос я не мог ответить. Я плакал вместе с ним, просто не мог сдержаться. Он был так расстроен, отчаяние полностью овладело им. Я гладил его по спине, по плечам, везде, где только мог дотянуться, и умолял успокоиться. Уверял, что я исправлюсь и больше никогда не обижу его и не причиню боль. Он был одиноким и беззащитным, и, наверняка, ненавидел этот несправедливый мир. А я хотел быть тем, кто утешит его в этой страшной, съедающей безысходности. Я хотел создать для него Рай, пусть и темный, пусть со своими демонами и монстрами, но специально для него. Чтобы он больше никогда не задавал вопроса «почему?».