fansite "The Collector"

Примерно неделя ушла на то, чтобы я смог привести Чонгука в чувство. Я старался изо всех сил. Дарил подарки, покупал вкусную еду, приносил книги, в конце концов, по его просьбе позволил пользоваться ноутбуком. Конечно, доступа в интернет на нем не было, но теперь Чон мог играть в игры. Иногда он надолго зависал что-то печатая. Сколько бы раз я не пытался узнать – он не говорил, сказал, я потом все узнаю. Я не наседал. Я вообще перестал наседать на него, решил, что этим ничего не добиться. Ему было тяжело, я хотел забрать себе эту тяжесть, чтобы в конце концов он поверил в мою искренность и согласился остаться со мной. По своему собственному желанию. Чонгук же не был особо разговорчив. Он чаще слушал о том, что говорил я, не задавал вопросов и не говорил, что ненавидит. У нас были странные отношения. Они не были теплыми, не были холодными. Можно сказать, Чонгук был просто безразличен. Я пытался сделать так, чтобы он ко мне привык. Я пытался на протяжении всего времени, но после того, как Чон показал мне свои эмоции, я подумал, что смогу добиться его расположения. И на этот раз по-настоящему. Я решил, что должен рассказывать ему все. Не только то, что творилось в мире, за приделами его комнаты, но и то, что творилось в моем собственном мире, в моей душе. Я пытался объяснить ему, почему я поступил с ним так тогда, пытался донести, что мне тоже было больно, что я тоже живой человек с чувствами, для которого его поступок был сравни предательству. Чонгук никогда меня не прерывал, слушал, первое время мне казалось, что его не совсем интересуют мои разговоры, но позже заметил, что он всегда был сосредоточен, когда я говорил о своих переживаниях. Пожалуй, я был счастлив в те моменты. У меня больше не возникало вспышек гнева, злости, Чонгук вел себя хорошо и был послушным. Вы же знаете, хороший ребенок или плохой – оценивается по первым трем годам его жизни. С Чонгуком была примерно такая же ситуация: он не болел, хорошо питался и многого не просил. И мне это нравилось. Иногда Чон позволял погладить себя по волосам, в самые крайние случаи я целовал его. Не знаю, что он чувствовал ко мне в те моменты, но я был уверен, что он уже не ненавидит меня. Он проникался ко мне, иногда улыбался, когда я пытался шутить, не огрызался, не посылал и не крыл матом. Я могу сказать, что те моменты – моменты нашего понимания и подъема в плане людей, живших под одной крышей. Людей, что проводят двадцать четыре часа семь дней в неделю в одном доме. У нас обоих открывались глаза на вещи, что раньше не имели весомости. Со временем Чонгук стал интересоваться, как дела у меня на учебе, звонит ли отец, и, если да, что говорит. Я уделял огромное внимание его ментальному здоровью. По крайней мере, старался, насколько это было возможно. Я смотрел различные видео с сеансов психотерапевтов, что проводили беседы с людьми, которые долгое время были где-то заперты или кем-то похищены, а потом хвастался заумными словечками перед Чонгуком. Я пытался выяснить, все ли в порядке с его психическим здоровьем. И все было неплохо, как мне казалось. Как выяснилось позже, таланта к сеансам психотерапии у меня не было совсем, соответственно и диагнозы, а точнее их отсутствие, я определил неверно. Чаще и чаще я стал оставаться в его комнате. Я пытался занять собой все пространство, думаю, Чонгуку было меня слишком много, но на это и был нацелен курок. Я ждал, когда в его голове останутся мысли только обо мне и, кажется, у меня получалось. Он перестал спрашивать о том, когда я отпущу его, мы вообще больше не говорили о том, что существует мир за этими стенами. Уверен, Чонгук на какое-то время даже забывал о том, что существует другая жизнь. Иногда он изъявлял желание сыграть для меня на гитаре, спеть, и я позволял. Он делал это без особой радости, не знаю, почему он хотел играть. Возможно, таким способом он проверял, есть ли у него все еще связь с внешним миром, или он окончательно обжился в этой небольшой комнате. Однажды я сказал Чонгуку, что хочу заняться с ним любовью, на что он сказал: — А я хочу выпить. У тебя не найдется чего-то с высоким градусом? С очень высоким у меня не было, зато было шампанское и вино. Чонгук выбрал вино. Я принес бутылку, но через двадцать минут он уже требовал вторую. Не знаю, почему он поступил в ту ночь так. Не хочу знать. Но секс между нами произошел. У него были красные-красные щеки, блестящие глаза, он был откровенно пьян, он не сопротивлялся, но и не поддавался. Это чем-то напоминало очередное изнасилование, и мне это не нравилось. Я хотел сделать Чонгуку приятно, я хотел, чтобы он расслабился не только под действием алкоголя, но и под моими ласками. Но он не расслаблялся, он внимательно следил за каждым моим действием, был сосредоточен и не отпускал себя даже на секунду. Я целовал его, я гладил его бока, брал его, а он был абсолютно безразличен. Я старался не злиться, но червячок внутри неприятно скреб. После всего я притянул Чонгука к себе, уложил себе на грудь, поцеловал в голову. Он молчал, и я удивился, когда он начал водить пальцем по моей коже. — Все не так плохо? — спросил я и был уверен, что он привычно промолчит. — Все неплохо, — сдавленно ответил он и прокашлялся. — И быть со мной — не так уж ужасно, правда? Чонгук приподнялся на локтях, внимательно посмотрел на мое лицо и коротко улыбнулся. Я уверен, что эта улыбка была искренней. — Хватит постоянно спрашивать одно и то же. Что ты хочешь услышать? — Что ты больше не хочешь сбежать. — Я ведь не предпринимаю попыток. Сколько времени прошло с последней? Месяц? — Почти месяц. Чонгук снова уложил на меня голову и прикрыл глаза. Могу с уверенностью сказать, что уже тогда он начинал мириться с тем, что происходило. И, кажется, ему становилось вполне комфортно. Он уже не мог долго быть без меня, радовался, когда я возвращался с учебы, это было по-настоящему. Он старался не показывать, но короткая улыбка освещала его лицо, и я всегда улыбался в ответ. Он был моим. Еще не полностью, я еще не слышал признаний в любви, не чувствовал от него теплых чувств, но я знал, что необходим ему. Думаю, он, наконец, понял, что только я смогу сделать его счастливым, только я смогу дать ему в этом мире все. Ему это было предназначено — быть счастливым рядом со мной. Я всерьез подумывал о том, что нам двоим нужно уехать из Сеула. Желательно вообще из Кореи. Он был популярен и заграницей, но я уже строил воздушные замки, что однажды, когда Чонгук полюбит меня по-настоящему, мы сможем гулять по улицам, держась за руки, и я не буду бояться его потерять. Я ждал дня, когда мне не придется держать его на цепи, когда он будет сам идти ко мне навстречу, когда я перестану брать его только потому, что я этого хочу. Я хотел нормальных отношений, любви и ответной заботы. В один из воскресных вечеров, что мы обычно проводили за фильмом, он признался, что было бы здорово уехать. Черт! В этот момент я почувствовал, что льды таят, а наши желания впервые совпадают, позволяя им переплестись, стать одним целым для того, чтобы строить будущее. Наше общее. — Куда бы ты хотел? — спросил я, пропуская сквозь пальцы волосы Чона, что были невероятно мягкие и шелковистые. Я не мог этим человеком насытиться, я хотел, что меня было много в его жизни. Однако он тоже занимал все пространство вокруг меня. Я был оккупирован им, я тоже был на цепи той любви, что не давала мне сдаться. Той одержимости. Того самого сильного чувства в моей жизни. — Неважно, просто отсюда. Такое чувство, что я всегда буду один, пока буду находиться здесь. — Ты не должен думать о тех, кто не думает о тебе, — я чмокнул его в губы, и Чонгук тепло улыбнулся, заставив замереть мое сердце. — Я не думаю, уже давно не думаю. — Правильно. Думай о тех, кто любит тебя, кто перевернет мир ради тебя. Кто душу дьяволу продаст, лишь бы ты был рядом. — Я думал ты уже продал, — пошутил Чонгук, уставился в мое лицо. Он улыбался, но глаза его оставались грустными. Я был уверен, что смогу исправить и это со временем. Все для него. Все только ради него. — Я хочу сделать тебя счастливым. Всегда хотел. Я думаю, что между нами не должно быть секретов, поэтому расскажи, что тревожит тебя сейчас? Ты хочешь наружу? — Я больше не думаю об этом, — однозначно ответил Чонгук. Он был серьезен, и я уверен, что именно в тот момент, он, в самом деле, об этом не думал. — А о чем ты думаешь? — Я пытаюсь понять свои чувства. Я не знаю, что чувствую к тебе. Я улыбнулся. Происходили сдвиги, разве не этого я ждал так долго? Оставалось совсем немного, чтобы услышать заветное признание в любви. Я стал для Чонгука всем, я занял весь его мир. Он жил в моем доме почти два месяца, последний из которых у нас были теплые дружеские отношения, он постепенно раскрывался и переставал бояться. Переставал злиться и ненавидеть. Что я мог еще сделать для него? Я мог сделать многое, но иногда я замечал, что он грустно смотрит в окно. Бывали времена, когда он еще хотел туда — за пределы. Я думал, что позже, когда я буду уверен в нем, я смог бы вывести его. У Чонгука больше не было четкой уверенности в том, что я враг. Он больше не воспринимал меня так, это ощущалось даже в жестах. Он менялся со временем, все происходило постепенно. Никто не пытался его освободить, думаю, постоянно прокручивая эти мысли в голове, Чонгук решил все для себя. Он все разграничил, и уже хорошо знал, что я друг, а там, за порогом – враги. — Сегодня я смотрел фото с тура твоих парней, — бросил как-то я, чтобы проверить реакцию. Чонгук напрягся, натянулся, как струна и сделался серьезным. Мы тогда пили чай, он отхлебнул от края и серьезно посмотрел на меня: — И что? — было очевидно, что его все это задевает, ему до сих пор больно и неприятно, но не было ощущения, что он готов все бросить и ринуться к ним. Совсем непохоже. — Просто хотел сказать, что у них все хорошо. Вдруг ты переживаешь. — Я не переживаю. Я переживаю только о курсе доллара и о твоем кошельке, потому что тебе придется покупать мне кроссовки от маккуин. Они уже в следующем месяце поступят в продажу, я присмотрел их летом. Дизайн отлично подходит под мой стиль. И они стоят целое состояние. Ты готов? Я рассмеялся, потому что он говорил о таких глупых вещах так серьезно, что вена на его лбу то и дело вырисовывалась. — Я готов! Что-то еще? — Можно еще мороженого. Очень хочется. Привезешь завтра? — Привезу, — кивнул я и потянулся к нему за поцелуем. Чонгук сначала затормозил, сглотнул и внимательно уставился на мои губы, будто не зная, что с ними делать. А потом потянулся следом. Лишь слегка коснулся и тут же отпрянул, задумчиво уставившись в чашку с чаем. — Когда снег обещают? —Снег? – я почесал голову и пожал плечами. Я не особо следил за прогнозом погоды. — Этой зимой совсем нет снега, почти середина декабря. Я постоянно сижу у окна и жду, но ничего не происходит. — Ты ждешь снега? — воодушевился я. Мне вдруг стало намного легче, учитывая, что я не переставал переживать из-за его постоянных посиделок на подоконнике. — Я обожаю снег. Ты разрешишь мне выйти, когда пойдет снег? — спросил он и заметил, как я замялся и помрачнел. — А, впрочем, и из окна можно посмотреть. Я ничего не ответил, лишь улыбнулся. Мне нравилось все, что он говорил, что делал, как себя вел. Я абсолютно был уверен, что он искренен. И, как я потом узнал, это, действительно, было так. Мы могли болтать без перерыва, точнее, чаще болтал я, а Чон слушал, но иногда он выдавал что-то реально интересное. Я погружался в этот водоворот чувств, и это не шло ни в какое сравнение в то, что между нами было раньше, когда Чонгук притворялся. Наши отношения были на новом уровне. Уровне, где мы оба друг другу верим и доверяем, где нет злости и ненависти, где он больше не пытался меня одурачить, а я его проучить. Возможно, это был наш Рай, где мы оба были в абсолютном спокойствии. По выходным Чон любил выпить, и я пил с ним за компанию, потом я брал Чонгука, и он никогда не был против. С нами обоими происходила полная пересмена, будто переставал существовать я настоящий и прежний и приходил кто-то другой, кто умел общаться с Чонгуком, кто знал, что ему нужно. Уверен, Чон разделял мои ощущения. Он все чаще спрашивал, что у меня на душе сейчас, что было, когда я решился его забрать, что было на протяжении всего времени, что он рядом со мной, и я рассказывал. А почему не рассказать, если тот, кого ты любил больше всего на свете, сам интересовался. Он продолжал сидеть в ноутбуке часами, что-то печатал, отказываясь показывать. Мы смеялись, я щекотал его, пытаясь отобрать ноут, но Чон стойко держался. Не поддавался мне. Он был сильным противником, особенно, когда весело смеялся, сжимал мои ладони и пытался щекотать в ответ. — Ну серьезно, что там? — спросил я позже, лежа у него на плече и поедая чипсы из пачки. — Хочешь знать? — Конечно хочу! Чем ты занимаешься там, пока меня нет? Я должен знать все. — Потерпи еще немного и я покажу тебе. — Ну скажи! Что ты там делаешь? — Пытаюсь понять тебя, — пожал плечами он и провел рукой по моим волосам, даря тепло и спокойствие. У меня бешено колотилось сердце от простого его взгляда, а когда он пытался делать что-то подобное, я и вовсе выпадал из реальности. Моя жизнь мне уже не принадлежала, а его – не принадлежала ему. Мы растворились друг в друге, оба кардинально поменяли ориентиры. У нас были совместные планы и мечты. И мне даже иногда казалось, что он искренне в меня влюблен. — Я закончил перечитывать Достоевского, — сказал как-то Чонгук и положил передо мной книгу «Преступление и наказание». — Ты читал ее? — Читал когда-то, — бросил я и сунул в рот шоколадную конфету. — И? Что скажешь? — Я толком ее не помню. А что? Было что-то интересное? — Было. Думаю, эта книга одна из моих самых любимых. Я читал ее раньше, но теперь смог взглянуть другими глазами. — Поделишься? — Ты помнишь в чем там сюжет? Главный герой убивает старушку ради денег. Муки совести не оставляют его в покое до самого конца. Мне интересно, если бы я убил кого-то ради денег, что бы чувствовал? Я задумался, придвинулся к Чону ближе, лег на его плечо. — Нам сложно понять таких людей. Мы всю сознательную жизнь провели в достатке, поэтому лично я не могу представить себя на его месте. — Мне тоже представляется с трудом. Я всегда думал, что человеческая жизнь — самая большая ценность, но иногда жизнь ставит тебя в такие обстоятельства, что, кажется, будто это единственный и самый верный выход. И, в любом случае, за все придется платить. Будь то убийство или что-то другое. — Мне не нравится этот разговор, — откровенно сказал я и прикрыл глаза. Мы с Чонгуком никогда не обсуждали что-то подобное. — Тебе не нравится, потому что ты сюжет не помнишь. Перечитай и поговорим еще раз, - усмехнулся он. — Уверен, ты рот закрывать не будешь. — Посмотрим, я перечитаю, — я чмокнул его в ключицу и прикрыл глаза. Мы снова заснули в обнимку, и мы засыпали так почти каждый день. Я чувствовал умиротворенность, мне казалось, что так будет вечно, и это было то, о чем я грезил. Я хотел, чтобы жизнь в его объятиях никогда не заканчивалась. Чонгук стал нежным. Кажется, он сам этого не замечал, но он часто прикасался ко мне, чаще всего все эти моменты были неосознанными, оттого – еще прекраснее. Я был почти на сто процентов уверен в том, что все закончилось. Что его страхи ушли, что теперь он сможет остаться со мной, даже если я добровольно отпущу его. Мы решили праздновать Рождество. Обычно дома мы не готовили праздничный ужин, но искусственную ель украшали. С Чонгуком вышло наоборот. Мы собрались приготовить праздничный ужин, но решили обойтись без украшений. Я весь день хлопотал на кухне, Чонгук сидел в зале, я застегнул наручник на его запястье и пристегнул к спинке стула. Попросил понять меня, на что Чон сказал, что все нормально. Он продолжал возиться с ноутбуком, в то время, как я нарезал продукты для закусок. Он предлагал свою помощь, но я отказывался. Все было хорошо. Все было замечательно. Красиво и по-семейному. Я чувствовал, как невидимые крылья счастья раскрываются за моей спиной. Это было первое Рождество с Чонгуком, и я был уверен, что не последнее. Я собирался быть с этим человечком до самого конца. Я собирался любить его ровно столько, сколько позволит мне жизнь, даже больше, я собирался спорить со временем, если бы то изъявило желание Чонгука отобрать у меня раньше положенного. Я своего ни за что бы не отпустил. Ближе к полуночи я закончил с приготовлениями. Стол был полностью забит закусками, блюдами, нарезками. Чон потрясенно смотрел, хлопал глазами и не мог поверить, что все это приготовил я, причем за один день. — Ты невероятен, — присвистнул он и потянулся к бутылке шампанского. — Я открою, как пробьет двенадцать. Я улыбнулся, кивнул и оглядел стол. — Ты не видел нож? Я вроде приносил. Чонгук пожал плечами, а я поплелся на кухню. Все ножи из набора были свалены в раковину. Я вымыл один и вернулся. Глянул на часы, было почти двенадцать. — Можешь рассказать, что за желание планируешь загадать, пока часы не пробили, — сказал Чон и добавил: — мы всегда делали так дома. Говорят, что нельзя рассказывать свои желания, но лучше рассказать их тому или тем, кого любишь. Тогда, будь уверен, оно точно сбудется. — Обещаешь? — Обещаю. — Я хочу загадать — прожить всю оставшуюся жизнь с тобой. Дарить тебе тепло, получать от тебя тепло, быть с тобой рядом, держать тебя за руку и никогда не отпускать. Видеть в твоих глазах радость, понимать, что ты радуешься новому дню вместе со мной. Еще я хочу загадать искренности от тебя. Хочу никогда не сомневаться в том, что ты меня любишь, в том, что мы созданы друг для друга, ведь ты – именно тот человек, который научил меня чувствовать. Ты научил меня любить. Ты превратил одинокого, вечно куда-то спешащего парня в человека, который умеет дорожить. Который, в самом деле, хочет оставаться с кем-то всю жизнь. Я думаю, что, если это мое желание исполнится, я стану самым счастливым человеком на свете. Я уверен. — Уау, — сказал Чонгук и усмехнулся. Мне показалось, в его глазах заблестели слезы. — Мне никто ничего подобного не говорил. Ты искренен. — А ты? Не хочешь рассказать мне? Чонгук замялся, закусил губу, передернул шеей и нервно усмехнулся. — Я хочу, мне, на самом деле, есть, что сказать. — Я слушаю. — Да, — Чон кивнул сам себе и начал: — Я очень странным образом оказался в этом доме. Неестественным образом. Я ненавидел это. Не перебивай, пожалуйста. Я, правда, ненавидел тебя, ту комнату, этот дом. Я хотел его сжечь вместе с тобой. Я реально ненавидел ситуацию, в которую попал. Ты знаешь, что у нас не складывались отношения. Со временем я стал понимать, что ты не так ужасен, что ты можешь быть и чутким, и внимательным. Но я не мог смотреть на тебя, как на человека, я воспринимал тебя, как похитителя. Как человека, который поступил со мной ужасно, который оторвал меня от семьи, от жизни, от моей группы, который отнял у меня воздух, которым я так привык дышать. Я сейчас искренен с тобой, не обижайся. — Я все понимаю, — кивнул я и продолжил внимательно слушать. — Но потом случилось то, что случилось. Мы оба причинили друг другу много боли. Я должен был думать о том, что делаю, когда целовал тебя, когда давал тебе надежду. Это было жестоко с моей стороны, признаю. Потом я возненавидел тебя сильнее, когда ты…ты сам знаешь, что ты сделал со мной. Ты был ужасен и страшен тогда. — Да. — Так вот. Я хотел сказать, что произошло много ужасного. Много того, что навсегда останется в наших сердцах, что не вырвать, что никогда не забудется. Однако я стал привыкать к тебе. Несмотря на то, что ненавидел, несмотря на то, что хотел, чтобы ты сгнил в тюрьме, я стал ждать момента, когда ты вернешься, когда мы посидим за нашими разговорами. Ты стал мне нужен. В какой-то момент, — голос Чонгука задрожал, и он тяжело вздохнул, прикрывая глаза на секунду, беря себя в руки. — Продолжай. — Я думаю, что не все время, проведенное с тобой, было абсолютной тьмой. Были и светлые моменты, было много хорошего, пожалуй. И теперь, в какой-то степени, ты мне дорог. Ты мне дорог, я привык к тебе, иди сюда, — позвал он и я пошел, забыв о том, что каждый раз, когда Чонгук меня обнимает, происходило что-то плохое. Он обхватил меня за шею, прижал к своей груди, вздохнул запах и, кажется, заплакал, не знаю, я не видел, но он весь сжался, задрожал и всхлипнул несколько раз, прикрывая рот рукой. — Я думал, что всегда буду ненавидеть тебя, но сейчас это не так. Если пройдет еще время, я смогу полюбить тебя. И тогда я уже не смогу быть без тебя. Я обнимал Чонгука в ответ, и почему-то хотелось плакать. Я в секунду вспомнил все, что было между нами, неважно, плохое или хорошее, все это было абсолютным безумием ради любви. Ради моего желания быть с ним. Он был моим миром, а я для него – тем самым лишним человеком, которого в его вселенной так и не смогли понять. — Это же хорошо, Чонгук, — сказал я и оставил короткий поцелуй на его щеке. Он опустил руку вниз, на мою талию, едва касался ладошкой, и я был в эйфории, пока чувствовал его запах, пока ощущал его дыхание, пока не услышал: — Но я не хочу этого. Это то, чего я боюсь больше всего на свете. Я занервничал, отстранился и заглянул ему в глаза, задавая немой вопрос, который он, наверняка, понял. Его глаза были красные и напуганные. Но они горели решимостью. Будто он, наконец-то, все сложил для себя. — Можешь быть уверен, я получу свое наказание, — сказал он, резко дернул рукой, и я почувствовал разрывающую, острую боль в районе живота. Сначала не понял, что случилось, не мог пошевелиться от болевого шока, меня всего прострелило волной холодного пота, тело потяжелело, и я схватился за чонгуковы руки, чтобы не упасть. Я не мог даже голову держать настолько было больно, настолько стремительно меня покидали силы. Мне нужно было присесть, прилечь. Я не понимал, откуда эта боль, пока мой взгляд не наткнулся на темно-синюю рукоятку моего собственного кухонного ножа. И вдруг все встало на свои места. Почему Чонгук так долго говорил, почему в конце сказал то, что сказал и то, что он чувствовал на самом деле. Для меня все стало ясно. Я нашел в себе силы поднять на Чона глаза. Тяжело дыша, а точнее, хрипя от боли, я позвал его. Я всегда видел и звал только его. — Все хорошо, Чимин. Теперь все будет хорошо. У меня подкосились ноги, Чонгук подхватил меня подмышками и опустился со мной на колени. Он обнимал меня, крепко прижимал за плечи к своей груди. Он хотел меня утешить. Он был ужасно нежен. Я был ужасно слаб, но даже парализованный болью, я чувствовал, как рассыпается на осколки мое сердце.