Любить пересмешника

Башня — шестнадцатый Старший Аркан в колоде Таро, традиционно считающийся одной из самых «суровых» карт. Её основное значение: кризис, взрыв или слом после предшествовавшего нагнетания, конец существующей ситуации под влиянием внешних сил, причём конец неожиданный, быстрый и почти всегда болезненный. Стародавнее название Башни — Дом Божий. Это Дом Дьявола (так карта называлась в средневековой Италии), превращающийся под ударом небесной молнии в место присутствия Бога. По Башне идет освобождение от ложного, не способствующего развитию стремления через разрушение того, во что человек верил и к чему всей душой стремился. Происходит утрата достигнутого равновесия, опиравшегося на ложные основания. Башня — санитар эволюции, гроза, после которой воздух становится чище, она исцеляет жизнь от всего, что её отравляет, и разрушает застойные ситуации, мешающие росту. Важно, что сам «удар» наносится силами, с которыми не стоит и пытаться совладать, и заниматься восстановлением погибшего по Башне уже бесполезно. Башня вырывает человека из ограничивающих его обстоятельств, нарушает давно существующее положение вещей. Иногда это полностью соответствует его ожиданиям и даже желаниям, так что Башня не всегда так уж плоха. Рядом с позитивными картами она сообщает о распаде существующего зла, предвещая конец черной полосы в жизни и избавление от тяжелого груза. Другое дело, если все это нисколько не соответствует ни ожиданиям, ни желаниям вопрошающего. Тогда для него это становится громом среди ясного неба, катастрофой, прорывом плотины, своего рода болезненным откровением, подрывающим самые основы, коренную ломку прежних воззрений на жизнь («снос башни»). В редких случаях Башня предвещает триумф, но и тогда это скорее «пиррова победа», которая одерживается слишком дорогой ценой.

***

Он спал. Спал, наверное, впервые за последнюю неделю. И то только потому, что обещал Альфреду. Брюс Уэйн ненавидел сны. В одной из своих реальностей он был мультимиллиардером и технологическим магнатом, наследником четы Уэйн, одним из самых влиятельных людей и меценатов Готэм-Сити. В другой — Летучей Мышью, легендарным борцом с преступностью, лучшим в мире детективом, грозой уличных отморозков, генетических мутантов и архизлодеев. Безусловный победитель. Везде. Всегда. Могучий. Всесильный. Подобный богу. И только в своих снах он вновь превращался в беззащитного, беспомощного, напуганного восьмилетнего мальчишку, который только и мог, что смотреть. Не в силах ни вмешаться, ни отвернуться, ни даже зажмуриться, как будто у него вовсе не было век. Как будо их отняли у него вместе с лицом. Бесплотный призрак, немой свидетель, вот он опять видит перед собой уютную светлую гостиную, Гордона, склонившегося над стеклянным журнальным столиком, Барбару в её яркой жёлтой блузке, её улыбку и блики на тонкой оправе её очков, слышит её серебристый смех, звон ложечки в керамической чашке… Раздаётся стук в дверь, и он знает, что сейчас будет. Он хочет закричать, остановить её, начать трясти за плечи Джима, что так спокойно сидит в кресле за своей газетной подшивкой, но его никто не слышит, никто не замечает, всем плевать. Барбара идёт открывать, что-то говорит по дороге, улыбается вполоборота, берётся за ручку. Солнце играет в её рыжих волосах, освещает пар, поднимающийся из чашки кофе, она такая красивая и беззаботная сейчас, в эти последние секунды перед тем, как… Тук-тук-тук! …Брюс, вздрогнув, просыпается. Моргает раз, другой. Тук-тук! В дверь спальни действительно стучат. Он делает два глубоких вдоха и опускает ноги на пол, держа правую руку у груди, успокаивает сильно бьющееся сердце. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Сон. Это всего лишь сон. Брюс проводит рукой по волосам, встаёт с кровати, набрасывает халат и подходит к двери, на ходу завязывая пояс. — Альфред, это ты? — зачем-то спрашивает он. Берётся за ручку, борясь с липким ощущением дежа вю, поворачивает, тянет её на себя… — СЧАСТЛИ-ИВОГО РОЖДЕСТВА-А-А!!! Первая реакция — защита: отшатнуться в оборонительную стойку, закрыть предплечьем глаза. На пороге стоят все шестеро: сияющий Дик, сдержанно улыбающийся Тим, Барбара и Джеймс, Альфред и даже — позади всех, поодаль — Селина. Единственная из всех без красно-зелёного эльфийского колпака на голове. — Ну же, Брюс, расслабься, это всего лишь мы! — звонко смеётся Барбара. На ней надето какое-то неописуемо девчачье нежно-розовое платье, сиреневой лентой перехваченное под грудью. — Мы пришли тебя поздравить! — Нас созвал Альфред. — Дик обнимает её за плечо и притягивает к себе. — Сказал, что хочет в кои-то веки устроить тебе настоящий праздник. А мы решили, что это и впрямь отличная идея! — Я это… говорил, что ты наверняка не захочешь, — кашлянув, виновато замечает Гордон. — Но меня, как всегда, никто не слушал. Бэбс было не переубедить, так что… — Мы нарядили внизу та-акую ёлку! — тут же перебивает Бэбс. — Ты просто закачаешься!.. Брюс бросает последний взгляд утопающего на Селину, что стоит, прислонившись к косяку напротив, но та лишь приподнимает бровь и поводит плечом, мол, то, что я здесь, ещё не значит, что я в этом участвую. Об этом красноречиво свидетельствует и её привычная байкерская экипировка: чёрная косуха поверх водолазки, кожаные брюки, заляпанные грязью боты, мотошлем, зажатый под мышкой. Похоже, она надумала заскочить буквально в последний момент. — Мне кажется, или вам… не понравился сюрприз, мастер Брюс? — обеспокоенно спрашивает Альфред, видя замешательство на лице хозяина. Остальные тоже как-то сникают, опечаленные более чем холодным приёмом. — Нет… то есть, да… то есть… всё в порядке, Альфред. — Уэйн вежливо растягивает губы, плотнее кутаясь в халат. — Спасибо. Спасибо всем вам. Мне… понравилось, правда. — Ну, тогда должно понравиться и вот это. — Ричард многозначительно кладёт ладонь на живот Барбары, а та в ответ накрывает его руку своей. Брюс невольно опускает взгляд, только сейчас заметив, как округло выдаётся вперёд её свободно висящее платье. — Ох… Барбара… Дик… — теряется он, больше всего на свете желая провалиться сейчас сквозь землю, в полутёмную и пустую келью бэт-пещеры. — Вот это новость! Очень… неожиданно… — Мы не хотели говорить тебе, пока не убедились, что всё хорошо, — тихо светясь от счастья, говорит Барбара. — Ну, знаешь, суеверия, и всё такое… Но сегодня такой день… Представляешь, нам сказали, что будет мальчик! Грейсон приосанивается, явно ожидая похвалы — его просто распирает от гордости. — Что ж, поздравляю! — старательно, как по книжке, восторгается Брюс. — Это… чудесно! Здорово! Я правда очень за вас рад… Вот только ни черта он за них не рад. Не рад, не восторжен, не счастлив. Паника — вот что он чувствует на самом деле. Груз новой ответственности, что наваливается на его и без того мучительно ноющие плечи. Ребёнок. Ещё одно беспомощное существо, жизнь которого будет вечно подставлена под удар. Ещё один желторотый птенец, которого надо защищать, с которым ему отныне придётся считаться. Насколько же всё-таки легче, чёрт возьми, ему жилось, когда единственным, кто ему безропотно помогал, был услужливый и незаметный дворецкий, а уязвимых мест в его броне было ровно в шесть раз меньше, чем сейчас… Но нет, нет, нельзя подавать виду, они ведь так искренне старались порадовать его… Дик и Барбара переглядываются и целуются нежно, как голубки. Тим выглядит смущённым, Альфред — довольным, Гордон — смущённым, но довольным. Селина явно наслаждается всеобщей неловкостью, снисходительно улыбается, взбивая короткие кудри. Из гостиной удушливо пахнет цитрусом и корицей, позвякивают бубенчики на концах дурацких эльфийских колпаков… от ощущения нереальности происходящего у Брюса кружится голова. Почему ему так неестественно жутко от этой приторной семейной идиллии? Как, во имя всего святого, здесь оказался Гордон? Ему ведь никто не говорил, кто скрывается под маской Бэтмена. Селина никогда не носила мотошлем, только свои жёлтые кошачьи очки… И откуда у Тима эта странная белая прядь надо лбом? Как он мог раньше её не замечать? А Найтвинг и Оракул никогда ведь даже не… Шлёп. Шлёп. Шлёп. … Брюс опускает глаза. Кровь. Кровь капает на пол из-под розового платья, струйками сбегает изнутри по ногам. Шлёп. Шлёп. Все продолжают умилённо улыбаться друг другу, как будто ничего не происходит. Как будто бы так и надо. Но он ведь не сошёл с ума?.. — Барбара… — тревожно окликает Брюс, косясь на её атласные туфельки, быстро напитывающиеся мокрым алым блеском. Красные, Красные, Красные Башмачки. — Ты… у тебя… Горло тяжело и туго перехватывает от ужаса. Да в самом деле, неужели она ничего не чувствует?! Как это… как это вообще возможно? Почему она вообще стоит здесь? Она же не может… ходить?! — О! Точно, чуть не забыла, мы же принесли тебе подарок! — всплеснув руками, спохватывается Барбара. — Спасибо, что напомнил! Сейчас, сейчас, погоди… И она прямо при всех вдруг бесцеремонно лезет рукой себе под юбку. Шлёп. Шлёп. А потом, пошарив под шифоном, просто — вынимает — оттуда… …голову. Отрезанную белую голову со спутанными зелёными волосами. Шлёп. Опустевшее платье с облегчением провисает. Глаза на мёртвом лице безмятежно закрыты, брови вздёрнуты, красный рот неизменно растянут до ушей. Шлёп. — Вот! — Барбара радостно протягивает ему голову Джокера, держа её в кулаке за волосы, и с обрубка шеи на пол капает чёрная-пречёрная кровь. Кажется, сквозь паркет из неё вот-вот что-нибудь прорастёт. — Это тебе от всех нас! Счастливого Рождества! Шлёп. Шлёп. Нет. Этого не может быть, тупо думает Брюс. Не может. Не может. Шлёп. — Ты хотя бы улыбнись, что ли, — мягко упрекает Дик. — Это ведь всё-таки подарок. Брюс медленно, сверху вниз проводит рукой по лицу. — Нет… — хрипло стонет он. — О господи, нет… Что вы наделали? Что — вы — наделали?.. — Надеюсь, вы простите нам эту небольшую вольность, мастер Брюс? — вежливо спрашивает Альфред. — Я взял на себя смелость решить за вас эту проблему, чтобы никто точно не помешал нашему семейному торжеству. Видите, всё под контролем, можно больше ни о чём не волноваться. А теперь, мне кажется, самое время всем спуститься к завтраку. Я приготовил ваши любимые блинчики с изюмом и печёные яблоки… — Постойте, по-моему, среди нас кого-то не хватает, — замечает Селина. Шлем у неё в руках, оказывается, всё это время был красным. Слишком хорошо знакомым красным… — Эй, а ведь киска дело говорит! — оживая, вдруг восклицает голова. Она распахивает свои развесёлые прозрачно-зелёные глаза и непринуждённо обводит взглядом всех собравшихся: — Да-да-да! Я точно помню, что этих сладеньких мальчиков у тебя было как минимум трое. Где третий, мой любимый, а? Признавайся! Хи-хи-хи-ха-ха-ха!.. Безумный взгляд останавливается на Брюсе, и тот каменеет от холода с ног до головы, понимая, что Джокер впервые видит его без маски. Каменеет, как перед Медузой горгоной — ни шевельнутся, ни вздохнуть. Зрачки напротив бездонны и черны, как два пистолетных дула. — Ну здравссствуй, Бэтссс… Он просыпается, рывком садясь на кровати. Всё на той же кровати в той же спальне, у себя дома. Пытаясь отдышаться, падает спиной обратно на матрас. Ничего не было. Господи. Это сон. Просто ещё один дурной сон. Брюс прижимает ладонь ко лбу, глотает через силу, закрывает глаза. Ерунда, это нервное… Слишком много стресса в последнее время. Ничего, всё позади. Он у себя дома. Дома. За окном раннее-раннее утро, небо затянуто облаками, занавеси рассеивают и без того блёклый зимний свет. Лениво дотлевают пепельно-белые угли в камине, украшенном венком из остролиста с кокетливым красным бантом. Похоже, он просто рановато закрыл вчера задвижку и за ночь надышался. Оттого и тяжесть в голове, и эта горечь в горле. Ничего, после пробежки он быстро придёт в норму… На первом этаже слышится далёкий звонок входной двери. Всё в порядке, Альфред откроет. Сегодня ведь Рождество, это наверняка ряженые… Реальность проясняется, подступает ближе. Брюс замирает, открывая глаза. Какие к чёрту ряженые. Он у себя в поместье, далеко за городом, территория обнесена забором, муха не пролетит незамеченной. В конце концов, время от силы восемь часов утра. Дин-дон! Брюс откидывает одеяло, садится на постели и напряжённо прислушивается. Ни голоса, ни шороха, ни звука шагов. Дин-дон! Третий звонок. Как в театре. И тишина. — Альфред? Он опускает ноги на пол, нашаривает брюки, надевает их и босиком выходит в коридор, на ходу застёгивая ремень. В доме пусто. И очень тихо. — Альфред! Уэйн спускается по ступеням, окидывает взглядом огромную старомодную гостиную, богато, но со вкусом украшенную к Рождеству. Включены новогодние гирлянды, зажжены свечи, на столе лежит свежая газета, но Альфреда нигде нет. Странно. На него это не похоже. Обычно он появляется ещё до того, как Брюс открывает рот, чтобы его позвать. В дверь больше не звонят, но он всё равно идёт посмотреть на дисплей видеодомофона. На пороге никого. Во дворе тоже. И всё же нужно проверить. Что-то явно не так. Брюс разблокирует замок, берёт и поворачивает ручку. совсем как во сне Страх глухо шлёпается на дно грудной клетки, поднимая оттуда стайку летучих мышей. Нет. Нельзя. Он сильнее страха. Он на своей территории. У себя дома. Он здесь хозяин. Бэтмен слишком большой, чтобы бояться Брюс собирается с духом и открывает дверь. … Никого. Действительно никого. Он обводит взглядом заснеженный двор. И опускает глаза. Под ногами у него стоит подарочная коробка. Фиолетовая подарочная коробка, перевязанная зелёным бантом. Брюс холодеет, и виной тому вовсе не декабрьский мороз на голое тело. Он знает, что этого не может быть. Он уверен в том, что Джокеру тайна его личности неизвестна. К тому же, он уже получал от него сюрпризы именно как Брюс Уэйн, один из готэмских олигархов, которых чокнутый клоун так любит пугать. Но всё равно каждый раз его сердце невольно вздрагивает от какого-то странного щемящего чувства… …надежды? Ух ты! Подарок? Это мне? с любопытством вклинивается Брюс-восьмилетка. А что там?.. Что это может быть? быстро соображает Брюс-детектив. Взрывчатка? Газ? Может, видеокассета? Ещё один глупый розыгрыш? Вот так тайно, на рассвете, без свидетелей? Слишком не похоже на него, хотя… он ведь непредсказуем… Там точно нет ничего хорошего, с мрачной уверенностью заявляет Бэтмен. Но ты должен знать, что это. Осторожно возьми и просканируй. В пещеру не заноси. Уэйн наклоняется и поднимает коробку. Лёгкая. Легче, чем он ожидал. «Ожидал»?.. а ведь ты знал, что он объявится на Рождество ты ведь это знал ты ждал его, как Санту с подарками именно поэтому ты сейчас улыбаешься так глупо От коробки на крыльце остаётся примятый серый квадрат. И тут до Брюса доходит, что на снегу вокруг больше нет следов. Сперва Бэт-детектив бесстрастно выдвигает предположение, что коробку наверняка положили сюда ещё до того, как выпал снег. Потом Бэт-восьмилетка наивно успевает подумать, что её действительно принёс Санта и улетел в трубу на своих оленях. А затем ему приходит в голову совершенно дикая, но самая правдоподобная мысль — её оставил на пороге кто-то, кто не выходил из дома. Кто-то по эту сторону двери. Кто-то, кто до сих пор здесь. Страх пытается овладеть им с новой силой, бьёт в него, как волна о скалу, но Брюс не поддаётся. Да, без своего костюма он более уязвим, но его подлинная сила ведь вовсе не в кевларе и стали, даже не в этом тренированном теле, могучем и опасном, как у волкодава. У него абсолютное преимущество. Этот дом — его родовое гнездо, его продолжение, никто не знает поместье лучше, чем он сам. Он хозяин положения. У него всё под контролем. всё под контролем, всё под контролем, а в доме чужак хи-хи-хи Брюс делает шаг назад, в прихожую, и рамка в дверном проёме тихонько тренькает зелёным. Всё чисто — металла нет. Как будто это что-то значит. Как будто Бэтмен лучше всех не знает, что есть сотня способов искалечить и убить человека без применения металла. Давай откроем, ну давай уже откроем, канючит маленький Уэйн. Брюс старается не подавать виду, что и сам до смерти этого хочет. Он ведь так долго ждал этого дня, ждал, когда Джокер наконец-то появится, чтобы поиграть, сделает первый ход… хотел знать, что его враг задумал, и теперь подсказка прямо у него в руках. Альфред непременно остановил бы его, сказал бы, что этого делать не стоит. Забрал бы коробку для полной проверки и не отдал, пока не убедился бы, что содержимое безопасно. Но Альфреда нет. Альфред не видит. И любопытство берёт верх. Брюс развязывает изумрудную ленту, и та шёлковой струйкой соскальзывает на пол. Он поднимает крышку. Разворачивает шуршащую папиросную бумагу. И его сердце делает подъём-переворот. Внутри лежит Красный Колпак. Бездушный алый череп, маска того самого неизвестного палача, что совсем недавно объявился в Готэме, но уже успел угробить Сайониса и буквально с парой прихвостней положить целую армию его людей. Бэтмен смотрит на Колпак. А Колпак смотрит на Бэтмена. У него лицо бога смерти и взгляд судьи. Приговор: виновен. Что за бред. Какое отношение он имеет к…? На верхних этажах вдруг раздаётся шум и слышатся чьи-то шаги. Не думая, Брюс отшвыривает коробку и в норадреналиновом запале бросается вверх по лестнице, преодолевает её за несколько мощных прыжков, лихорадочно оглядывается по сторонам и вдруг видит — в конце коридора, у окна — высокий силуэт в строгом чёрно-белом костюме, стоящий к нему спиной. — Альфред?! — начальственно рявкает он, сжимая перила. — Это ты сделал? Что за дурацкие шутки?! Ты меня слышишь? Альфред!!!.. Но вместо ответа Альфред, не оборачиваясь, просто надевает на голову колпак — гладкую глянцевую полукапсулу с длинным красным плащом. Тот самый, который последний раз видели на «Эйс Кемикалс» много лет назад. А затем молча встаёт на подоконник и шагает в распахнутое окно. Брюс просыпается. Кажется, просыпается. О нет, только не снова. Кошмар опутывает его сверху донизу, он застрял в кошмаре, как летучая мышь в чудовищно огромной паутине. У него болит всё тело, затылок и лоб сжимают раскалённые тиски, страшно ноют затёкшие, вывернутые под неестественным углом плечи. Вокруг подвальная темнота и могильный холод, в ушах нудно зудит белый шум потерявшего связь передатчика. Что происходит? Где он?.. Костюм и маска на месте, это успокаивает. Но он не чувствует привычной тяжести на бёдрах — а значит, пояс снят. Похоже, что дело дрянь. Он в западне. Опять. Ладно. Пока он жив, жива и надежда. Бэтмен пытается пошевелиться, но плечи тут же скручивает болью, как на дыбе, а паутина массивно лязгает и звенит. Цепи. Он скован цепями по рукам и ногам и висит в темноте в какой-то тесной клетке. Что за ней, не разобрать. Включить бы ночное видение, но до активатора на виске никак не дотянуться… Что это за место? Как он оказался здесь? Почему он ничего не помнит?.. — Сладенький, пожалуйста, посиди со мной ещё немного… — Цыц. Он вот-вот проснётся. Брысь на место! — Ну сла-аденький, ещё ведь целых три часа до… — Брысь, я сказал! Брюс морщится и через мигренозные спазмы поводит головой, словно хочет вытряхнуть оттуда эти ненавистные голоса, как воду из уха. Они раздаются сквозь потрескивание помех из динамиков в его шлеме, и это очень, очень нехороший знак. На этой частоте не должно быть никого, кроме Альфреда и членов Семьи… — Сладенький… — Харли, заткнись, иначе клянусь, я перережу тебе глотку! В динамике слышится сдавленный тоненький всхлип, царапающий шорох и треск, затем воцаряется тишина. И в этой тишине звучит вдруг троекратный сценический кашель, а потом прямо над его ухом раздаётся хриплое, до фальши небрежное пение а капелла: — Ooonly youuuuu… can make all this wooorld seem right… (1) Бэтмен скалится, собирая бронированные пальцы в кулаки. От этого въедливого тенора у него мурашки волной рассыпаются по спине, а волосы на затылке встают дыбом — древний рудимент, агрессия ощетинившегося зверя. — Ooonly youuuuu can make the daaarkness bright… — Джокер… — предостерегающий рык с привкусом крови на языке. Но шута не остановить. — Oonly you — and you aloone — can thrill me like you dooo — and fill my heart with love — for ooonly youuuuu… Хи-хи-хи… Удивительно, но один только этот голос действует на него сильнее любого стимулятора: пульс подскакивает, зубы сжимаются, боль уходит на второй план. Бэтмену начинает казаться, что он может разорвать все свои цепи и погнуть прутья клетки, лишь бы только добраться до этого ублюдка и… — Давай, давай, просыпайся, мой ушастенький, — воркует Джей с нежностью матери, что будит ребёнка в школу. — Время пришло!.. ииииииииииииииииии В динамик вдруг резко бьёт душераздирающий свист — хлопок по барабанным перепонкам, взрыв шрапнели в голове. От неожиданности Бэтмен громко стонет, выгибаясь на цепях, и сразу вслед за этим слышится знакомый довольный смех: — Ха-ха-ха-ха! Ну прости, прости, мне просто не терпится поскорей начать! И тем репортёрам снаружи тоже… Ох, как же я соскучился по тебе, Бэтссс!.. А ты скучал по мне? Скажи, скажи, что скучал… — Динамик так и сочится возбуждением; Брюс почти видит эти обезображенные губы, вплотную прижатые к студийному микрофону. — Скажи, не то я обижусь, и опять будет больно… — Не дождёшься, — с ненавистью хрипит он, пытаясь найти наименее травмоопасное положение рук, но безуспешно. — Бо-оже, как же я люблю, когда ты упрямишься… ииииииииииииииииии Сверло снова глубоко вгрызается в мозг, но на этот раз он готов — дыши, опасности нет, это только звук, долго это продолжаться не может, дыши, нужно только перетерпеть… просто звук, просто… Тишина. Шелест. Хруст. Чавканье. — Неплохо, неплохо… — Бэтмен слышит, как Джокер что-то глотает и облизывается, и от этого его передёргивает куда сильнее, чем от свиста. — Вижу, ты взбодрился и снова в форме? Отлично, тогда начнём с предисловия! — Снова шелест, скрип стула. — Спорим, ты сейчас думаешь: «Как это я сюда попал?» «Почему я ничего не помню?» А ещё не можешь сказать наверняка, где заканчивается реальность и начинается твоё больное воображение, да? Изумительное ощущение, уж можешь мне не рассказывать… Всё-таки мой друг Джонти настоящий Волшебник Страны Грёз, хе-хе… Рассказать, как всё было? Ой, нет, нет, лучше не буду, давай ты догадаешься сам?! Или… нет, знаешь, на самом деле это даже не так важно. Важно лишь то, что и кто тебя здесь ждёт. Ты ни за что не поверишь! Я тоже сперва не поверил, но… сегодня, видишь ли, день такой, все рождаются заново, хи-хи-хи-хи… — Хватит… уже… твоей… болтовни, Джокер, — рычит Брюс. Чёрт, если бы не перчатки, он бы наверняка смог нашарить в кандалах замки и воспользоваться отмычкой. Но запрягли его грамотно, здесь даже фокус с большим пальцем не пройдёт (2). Надо дождаться подходящего момента… — Не тяни время! — Оо… ну ладно, если ты настаиваешь, давай я расскажу тебе пару версий, а ты выберешь ту, которая тебе по вкусу, окей? — беспечно продолжает клоун, едва ли его слыша. — Что, если ты погнался, ну например, за тем парнем в Красном Колпаке, он скрылся в этом здании, ты вошёл следом, а потом — бац! Моя маленькая девочка дала тебе по башке своим огро-омным молотком?! Что, нет? Слишком просто для тебя? Да, пожалуй, ты прав… Хмм, а тогда если так: ты сидел у себя дома, потягивал глинтвейн, смотрел телек, а там вдруг по всем каналам — я! Твой любимый шут, зову тебя к себе в домик поиграть и в красках рассказываю, что ждёт этот городишко, если ты откажешься — а ты, конечно же, как всегда, не можешь устоять и летишь ко мне на крыльях ночи прямиком в какую-нибудь ловушку? Слишком банально, да? Ну да, верно, не смешно, я уже сто раз так делал… Тогда-а, мо-ожет, ты увидел бэт-сигнал над «Айсбергом», примчался сюда на своём ковре-самолёте, а мы сбили его ЭМИ? Да не-ет, это ещё глупее, ты ведь мог так и погибнуть, хи-хи-хи… О, или нет, знаешь, я попросил Глиноликого прикинуться твоей очаровательной кошечкой, подобраться к тебе поближе и вырубить тебя в самый ответственный момент! Или этим твоим мальчишкой, как там его…. Ночное Кайло? Ночное Сверло? (3) До сих пор не разберу, кого из них ты пялишь по ночам на крышах — издалека они оба на одно лицо. Но Ночное Дупло всегда явно ходит более довольным, чем Киса, к чему бы это? Ха-ха-ха!.. При упоминании Селины Брюс заводится буквально с полоборота, глухо рычит, но из последних сил держит себя в руках. Если рвануться ещё раз, плечи наверняка выйдут из суставов. Не поддавайся, ты сильнее него… Он просто провоцирует тебя. Не поддавайся… — А может быть, — голос заговорщически опускается на целую октаву, — на самом деле ты всегда висел здесь и до сегодняшнего дня просто видел весь этот уютный нуарный мирок в своём сне, а? Как тебе такая идея? Представь: нет никакого Готэма, никакой полиции, банков, тюрем, психушек, никаких союзников и врагов, только ты да я на разных полюсах Башни… — Пауза и шлепок ладони по лицу. — Оу, кажется, я проговорился! Глупый, глупый Йорик!.. Ладно, видно, пришла пора раскрывать карты и открывать подарки. Знаешь, я столько всего хотел подарить тебе, Бэтс… но я — бедняк, и у меня лишь грёзы. Я простираю грёзы под ноги тебе; ступай легко — мои ты топчешь грёзы. (4) Пол вздрагивает, и все стены начинают с мерным жужжанием ехать вниз. Брюс рефлекторно дёргается, но не добивается ничего, кроме новой порции боли. Сверху неторопливо опускается полутёмная шахта лифта, платформа останавливается вровень с полом, вспыхивает свет — и вместо двери прямо перед ним оказывается… зеркало. Бэтмен видит своё отражение, но узнаёт его не сразу: на него смотрит какой-то его злобный тёмный двойник, увязший в средточии спущенных с потолка якорных цепей. Силуэт летучей мыши на его груди выкрашен ярко-красным, плащ тоже больше не чёрный, но багряный, как королевская мантия, а на голове у него, оказывается, всё это время был какой-то странный, жуткий стальной венец — тяжёлый обруч с двумя острыми то ли ушами, то ли рогами и шипами, торчащими во все стороны, как на волчьем ошейнике. — Нравитссся, Бэтссс? — подобострастно интересуется голос, в то же время захлёбываясь от самодовольства. — Лихо я тебя околпачил, а? Околпачил, понял, да, понял? Ха-ха-ха!.. Прости, что провёл твою коронацию без тебя — уверяю, там всё прошло по высссшему разряду, я лично всем руководил, хе-хе… На всякий случай учти: снять эту великолепную корону у тебя получится только вместе со своей массской… Ну что, ты готов взглянуть на мою Страну Чудес? Тут публика буквально зассстыла в ожидании! Хи-хи-хи… Не дожидаясь его ответа, зеркальные створки гостеприимно распахиваются, и на все органы чувств Брюса обрушивается светопреставление. В громе оваций перед ним предстаёт холл «Айсберг Лаунж», каким его наверняка увидел бы Дали под мескалином: в центре возвышается гигантская серебристая ель, сверху донизу увешанная пёстрыми конфетами, золотыми звёздами, леденцовыми яблоками, глазными яблоками, головами садовых гномов, заводными челюстями, циферблатами часов, игральными картами, бильярдными шарами и диско-шарами, что крутятся без остановки, и от обилия разноцветных мерцающих бликов кажется, что весь атриум постоянно ползёт вверх головокружительно огромной спиралью. Стены расписаны флуоресцентными красками, нечитаемые надписи и псилоцибиновые узоры складываются в какую-то безумную языческую вязь, кислотные цвета буквально выжигают глаза в свете ультрафиолетовых прожекторов. Зал заполняет в пух и прах разодетая толпа; оглушительные аплодисменты длятся и длятся, вот только никто здесь не хлопает, потому что хлопать некому — это манекены. Сотня манекенов в вычурных позах, карнавальных костюмах и масках с перьями: кому-то не хватает рук, у кого-то их, наоборот, лишняя пара, а то и две, головы одних свёрнуты задом наперёд, головы других — лежат на подносах у официантов или выглядывают из декоративных цветочных ваз… Напротив, под грандиозными астрономическими часами раскинулся панорамный проекционный киноэкран. Изображение на нём двоится тошнотворным анаглифом: Джокер в каком-то невообразимом пурпурном пиджаке с люрексом и золотым позументом кокетливо поправляет поверх парика с косицей алую гвардейскую двууголку, за его спиной прячется Харли, затянутая в пышное чёрно-красное платье. Её хвосты завиты в тугие локоны-пружинки, на голове дешёвая детская диадема; тщательно наложенный грим маскирует следы бессонной ночи, но едва ли скрывает явно заплаканные глаза. Позади виднеется помещение тесной диспетчерской — многоэтажные пульты и мониторы, ряды крохотных лампочек, бесконечные провода, армады кнопок, и всё это до неузнаваемости завалено барахлом, новогодней мишурой, пакетами сладостей и конфетными фантиками. — Всё, хватит, — через плечо роняет Джокер. Аплодисменты послушно стихают, что-то дважды щёлкает, и следом, как из музыкальной шкатулки, начинают тихонько звучать фоном первые хрустальные ноты «Танца Феи Драже». — Ваше Величество. — Клоун сгибается в почтительном поклоне, замирает, затем угрожающе зыркает на Харли, и та поспешно делает книксен. — Мы рады вас приветствовать… Такая честь для нас, такая честь… Ой, тьфу ты, нет, терпеть не могу эту придворную официальщину! — Мгновенно расслабляясь и махнув рукой, он плюхается на офисное кресло, закидывая в рот мармеладку. — Ты ведь и так уже понял, в кого мы играем, ну? Ну-у же, Бэтси, не разочаровывай меня!.. Я — Щелкунчик, а это моя принцесса Пирлипат. — Джокер игриво дёргает Харли за хвост. — А это знаешь что? — Он подбрасывает в воздух золочёный грецкий орех и ловко его ловит, демонстрируя между указательным и большим. — Твоя дубовая головушка, Бэтс. Знаешь, что я с ней сделаю? Я расколю её. Выну оттуда сегодня твой крохотный мозг и сожру его. Вот. Так. Джокер суёт орех за щёку, даёт себе снизу по челюсти и почти без усилий дробит его зубами. А потом сплёвывает скорлупу и, запрокинув голову, прямо изо рта скармливает сердцевинку Харли, как ручному бельчонку. Сорвав мимолётный поцелуй, арлекинша тут же жмурится, восторженно пискнув, и хлопает в ладоши. — Что ты задумал? Говори! — рычит Брюс, через глубокое дыхание пытаясь справиться с болью. Ожидание изматывает, вынужденная неподвижность изматывает, его тошнит от этих длинных речей, его тело создано для битвы, а не для клетки. Если из этого кошмара уже нельзя проснуться, с ним надо покончить иначе… — Ух ты ж, какой ты нетерпеливый, — квохчет Джокер. — Ну ладно, давай покажу, погоди минутку… — и он принимается невесомо порхать пальцами по кнопкам, словно пианист по клавишам челесты, напевно бормоча себе под нос стишок-проклятие из детской сказки. — О твёрдый, твёрдый Кракатук, мне не уйти от смертных мук! Но, Щелкунчик-хитрец, и тебе придет конец: мой сынок, Король Мышиный, не простит моей кончины — отомстит тебе за мать мышья рать. Хи-хи-хи… На мониторы за его спиной одно за другим выводятся безмятежно спящие лица. И Брюс обмирает от ужаса. Дик. Тим. Барбара. Джим. Селина. Джейсон. Его бросает то в жар, то в холод. Этого не может быть, тупо думает он. Это какая-то ловушка. Джейсон мёртв. Не может. Не может. Шлёп. Шлёп. Задыхаясь, Брюс невольно смотрит вниз — кровь капает у него из носа, кляксами разбивается на полу. Шлёп. — Та-да! — Джокер довольно отряхивает руки и с широченной улыбкой откидывается на кресле, качаясь туда-сюда. — Ну, как тебе компания? Я просто подумал, что Рождество ведь принято проводить в кругу родных и близких, верно, а? У меня-то не было и нет никого ближе и роднее тебя, ушастенький, — он с нежностью склоняет голову на плечо, — поэтому сегодня я здесь, с тобой. Но вот ты, Бэтс, ты просто разбиваешь мне сердце, размениваясь на этот неблагодарный выводок, которым ты себя окружил. Поверить не могу, что ты променял нашу отвязную холостяцкую дружбу на эту невыносимо скучную, унылую семейную жизнь! Мы ведь с тобой были вместе с самого начала, столько повидали, столько прошли!.. Скольких бандюг ты прикончил на моих глазах (5), как горяч и опасен ты тогда был, ух-х, мурашечки! А потом появился этот твой зелёный мальчишка, и ты сразу сдал, размяк, превратился в доброго строгого папочку… Я пытался, видит бог, я пытался тебя расшевелить, но ты погряз в этом болоте так крепко, что просто беда. Сейчас даже психи в Аркэме смеются над тобой, Бэтс! Они больше тебя не боятся! Мне больно это слышать! Ведь я-то видел, на что ты способен без этих нежных птенчиков-мышаток... Это я знаю тебя настоящего, а они — нет. И сегодня я это докажу… Освобожу тебя от оков, в которые ты сам себя заковал. — Джокер плотоядно облизывается в предвкушении, разминая пальцы, его глаза горят плохо сдерживаемым торжеством. — О, кстати, чтобы никто не упрекнул меня в том, что я не предоставил тебе права выбора: если хочешь уйти с моей вечеринки и пойти спасать город, ты только скажи! Вот только вряд ли без своих беспомощных помощщщничков ты справишься в одиночку — даже тебе не под силу быть в семи местах одновременно, хи-хи-хи… — Что ты с…? Голова вдруг идёт кругом, звуки искажаются, сердце бьётся всё сильнее, и успокоить его уже не выходит. Брюс потерянно моргает, поводя головой — под ногами бегают какие-то мерзкие чёрные жуки, которых здесь не было мгновение назад, все иглы на ели кажутся ему инъекционными, а манекены и стеклянные глазные яблоки на ветвях синхронно поворачиваются в его сторону и, не мигая, смотрят. Это настолько страшно, что пересыхает во рту, а холодный липкий пот выступает на спине. Ему кажется, что он вот-вот снова потеряет сознание, но все реакции, напротив, обострены до предела. Хочется бежать. Бить или бежать. Это паника. Откуда?.. — О, ну я так и думал, что ты захочешь остаться, — польщённо отмахивается Джокер. — Тогда давай я вкратце расскажу тебе правила. Обычно в ад, знаешь ли, спускаются, но раз у летучих мышей всё происходит вниз головой, ты будешь подниматься. В этой Башне ровно девять кругов. На некоторых из них ты встретишь сюрпризы, которые я для тебя приготовил, на некоторых — лишь свои галлюцинации и страхи. Да-да, ты всё правильно понял, в твоей крови гуляет токсин Пугала, и его активность вот-вот достигнет пика. Судя по твоему лицу, дело уже пошло, хи-хи-хи… Сможешь добраться до шпиля в здравом уме раньше, чем пробьёт полночь — получишь антидот, доступ к бомбам и… меня. Да-да, я сижу прямо здесь, наверху! Подыграешь мне — и может быть, твои птенчики-мышатки не пострадают. Ну что, «Правда или грёзы», а, Бэтс? Нравится сценарий? — Джокер торжественным жестом раскидывает руки в стороны, и оковы на теле Бэтмена падают, как по волшебству. — Тогда добро пожаловать в мой Марципановый замок, Мышиный Король! 1) ну, вдруг кому всё ещё мало ссылок на «Arkham City» 9_9 Лишь с тобой надежды не меркнет свет. Лишь с тобой весь мир обретает цвет, Только ты, один лишь ты рождаешь в сердце пыл! Огонёк из тьмы — один лишь только ты… («Only you» by «The Platters», пер. Анна Денисова) 2) один из крайних способов выбраться из наручников — сознательно вывихнуть себе большой палец так, чтобы он ушёл под ладонь, уменьшив тем самым диаметр кисти 3) псевдоним Дика Грейсона — Nightwing, букв. Ночное Крыло — который Джокер и Харли неоднократно подобным образом коверкали в каноне 4) Уильям Йетс, «He Wishes for the Cloths of Heaven», пер. Дианы Ахматхановой. 5) Бэтмен перебил тьму народу на заре своей карьеры, а вы не знали? Он швырял преступников с крыш, душил бэт-тросом, ломал им шеи, забивал до смерти, кое-кого задавил прессом на автомобильной свалке и даже (моё любимое) расстрелял грузовик с бандой Хьюго Стрейнджа из пулемёта с борта Бэт-Крыла (хоть и сокрушаясь об этом, как тот крокодил, который жрал и плакал). А потом появился Робин-подросток, комиксы о Бэтмене стали позиционировать как детско-юношеские, и убивать людей почём зря на глазах у детей показалось создателям непедагогичным. Оттуда и повелось вот это сакральное: «Никакого огнестрела, никаких убийств!» Но мы-то знаем правду.