Любить пересмешника

*влюблённые – безумные (лат.)

Над поверхностью воды стелился призрачный туман, белёсый и низкий, как тяжёлый дым из сухого льда. Он маскировал под собой и течение, и очертания берегов, и силуэты в лодке, стирая границу между землёй и небом. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. Пахло сыростью и водорослями. Предрассветную тишину нарушал только скрип уключин и размеренный плеск — вёсла окунались в чёрную речную гладь, словно в густую нефть, и она веером капала вниз на излёте размашистых движений гребца. На скамье напротив седого паромщика в лохмотьях, заросшего сизой щетиной, неподвижно сидела та ещё парочка: оборванная девка с двумя хвостами и чудаковатый франт в фиолетовом пальто, худой и длинный, как жердь. В его ногах стоял небольшой чёрный кейс, залепленный на месте замка жёлтым стикером со смайликом, а у девчонки за спиной болтался на одной лямке почти что детский школьный рюкзачок. Лица обоих фриков были белее смерти, волосы выкрашены в какие-то несусветные цвета, а губы темнели в тумане одинаковой вызывающе-красной помадой. Ладно дамочка, но этот-то — педик, что ли? Глаза вон у него, кажись, тоже подведённые… Девица, тем не менее, смотрела на своего дружка с обожанием, держась от него в десятке благоговейных дюймов, и едва ли замечала хоть что-то ещё вокруг себя. Казалось, начни с неба падать стодолларовые купюры или артиллерийские снаряды — эта дурёха и тогда не оторвала бы взгляда. Под своей тонкой драной майкой она наверняка отчаянно мёрзла, но её соседу и в голову не приходило одолжить ей пальто — он был полностью поглощён тем, что неотрывно пялился на перевозчика и беспричинно улыбался ему, как щелкунчик, во все тридцать два нечеловечески ровных зуба. За всё это время ни он, ни девчонка не проронили ни слова. Наркоманы, не иначе. [Арт от нейросети и Child of Hades — https://clck.ru/3MWYVu] — Вас где высадить-то? — простуженно спросил мужик, налегая на вёсла. Под прицелом этих воспалённых глаз он чувствовал себя неуютно до рези в кишках и зуда в глотке, больше всего на свете желая поскорее добраться до города и избавиться уже от этих пришибленных пассажиров. Девка от звука его голоса не то что не шелохнулась, не моргнула даже — она напоминала хорошо выдрессированную суку с любимым лакомством на носу, которой дали команду «Нельзя!», а «Можно» сказать забыли. Её приятель по инерции молчал ещё секунд пять, а потом вдруг ожил, словно поймавший волну радиоприёмник: — Где высадить? О, сэр, да где вам будет удобно! Я в Готэме каждую дыру знаю, и вот уж поверьте, ни одна из них ничем не лучше другой — так что не стоит, право, не стоит об этом беспокоиться, мы ведь и так уже доставили вам массу хлопот! Поди ж ты, какой вежливый педик. Но всё равно мутный, аж мурашки по коже. И голос мерзкий, как у бабы… Выключился он, впрочем, так же внезапно, как включился, и вновь замер экспонатом из музея восковых фигур, продолжая скалить эти свои чёртовы зубы, противоестественные, как у рыбы-каторжника. Тишина ватой лезла в уши. Гребец с тоской взглянул в непроницаемый туман, тускло подсвеченный лишь фонарём на носу лодки — никогда ещё Готэм-Ривер не казалась ему такой бесконечной. — Да нет, ну… я так-то по ночам тоже вожу. Даже в грозу бывало… Редко кого на этот берег, правда. Больше на тот. — Он почесал сивые космы под чёрной вязаной шапкой и растерянно надвинул её на лоб. — Сталкеры в основном, воришки беглые… почти все в один конец. А вы-то сами…? — …бродячие артисты, — услужливо подсказал фиолетовый. Мужик откашлял вместе с мокротой сиплый недоверчивый хохоток. — Ишь ты. Артисты! Ну-ну. И что ж это искали бродячие артисты в такой мёртвой глуши? Фигляр впервые переглянулся со своей напарницей, и от избытка чувств та вмиг расплылась в такой же широченной идиотской улыбке, как у него, по-ребячески втянув голову в плечи и зажав сложенные ладони между колен. — Вдохновение, — уклончиво осклабился он, снова повернувшись анфас. — Вообще-то у нас тут был ещё целый катер с реквизитом, но его, понимаете ли, угнали. — О, катер? — живо подхватил паромщик, радуясь спасительной теме для разговора. — Так видел я тут один катер, не иначе ваш, потому что больше в это время на моторах тут никто не ходит… — …как давно? — пожалуй, чересчур резко перебил шут, едва заметно подавшись вперёд. На его учтиво оскаленном лице не дрогнула ни одна мышца — ни дать ни взять маска из папье-маше, — но от какого-то необъяснимого суеверного страха старика даже мороз пробрал по коже: казалось, сквозь прорези этой маски на него вдруг жёстко уставились глаза совсем другого человека. — Э-э… да часа два назад, не больше… — И куда он шёл? — Так а мне почём знать? Вон хмарь какая, тут видимость ярдов пятьдесят… — Куда. Он. Шёл? Диалог как-то резко стал походить на допрос. Шельма с цветными хвостами потёрла колени друг о друга и плотоядно облизала верхнюю губу — в её исполнении выглядело это скорее пугающе, чем сексуально. Лодочник сглотнул, откашлялся и поспешно ткнул пальцем в туман. — Вон туда, в ту сторону, к океану. Ну… нет, там вообще так-то один путь, мимо Блэкгейта и на порт Адамс, а дальше это уж одному богу известно… — Благодарю вас, любезный, — мигом переключившись обратно, чудила протянул руку, чтобы похлопать его по плечу, и от этого беглого прикосновения беднягу прямо-таки гальванически крупно передёрнуло. — Огромное спасибо. Вы нам очень помогли. Рука исчезла, но старик отчего-то всё никак не мог перестать зябко ёжиться — его охватило таким внезапным леденящим предчувствием беды, будто вместе с тонкокостной белой ладонью этого странного попутчика на него легла печать самой Смерти. Вёсла царапнули мель, лодка заскребла днищем и ткнулась в ил узкой песчаной полосы, тянущейся вдоль кварталов гетто, с шорохом въезжая на россыпи мусора и пенопласта. Нанесённые волнами водоросли и недоеденные чайками дохлые рыбы здесь смердели так, что невозможно было дышать. Клоун спрыгнул на берег первым, впечатавшись своими щегольскими лакированными туфлями прямо в густую вонючую грязь, и с нескрываемым наслаждением втянул носом промозглый воздух: — Ах, Готэм, Готэм… Лучше дома места нет! Напевно мурлыча, он поднял ворот пальто, пригладил изысканно вьющиеся от сырости волосы, коротко махнул головой своей спутнице и, перехватив поудобнее чемоданчик, направился прочь по берегу размашистой походкой очень занятого — и очень долговязого человека. — Эй, а деньги?! — окликнул перевозчик, торопливо выбираясь из лодки вслед за ним. Пижон остановился — не сразу — ярдах в десяти. В задумчивости качнулся разок-другой с мысков на пятки, издал какой-то не совсем человеческий смешок и неторопливо обернулся. Широченная издевательская улыбка балаганного шута по-прежнему не сползала с его лица, держась как приклеенная, и это начинало уже не на шутку бесить. — Слу-ушай, дружище, — начал он, двинувшись навстречу каким-то развязным блатным аллюром. Вот так просто — щёлк! — этот крашеный псих становился опять другим, словно всё это время просто валял дурака, по-обезьяньи цепляя на себя то одну, то другую маску. — Представляешь, незадача: у меня как назло нет при себе наличных. Может, кредиткой возьмёшь? — и он изящным двоеперстием иллюзиониста выудил вдруг из ниоткуда игральную карту. — Э, не, брат, — подковыляв ближе, прохрипел паромщик и раздражённо попытался её выхватить, но шут, гогоча сквозь зубы, не дал ему этого сделать. Ну и дылда, сколько ж в нём роста-то, футов шесть с половиной, не меньше… — Отдавай, как договаривались. Ты меня что, за дурачка держишь? Чёрт сладко зажмурился и закивал китайским болванчиком, словно радуясь его сообразительности: — Именно! — А вот это ты зря-я, — шмыгнул носом лодочник, угрюмо откидывая полу своего клошарского макинтоша и доставая оттуда тускло блеснувший обрез двустволки. — …хм, а хотя постой-ка. — Едва ли удостоив вниманием этот красноречивый жест, паяц полез в карман, театрально возведя очи горе. Что за хрень? Почему он не боится, ему же тут вообще-то стволом буквально в лицо тычут?!..— Похоже, у меня тут кое-что завалялось… тааак-с. — Он разжал кулак, внимательно изучил содержимое ладони и поцокал языком. — Ц-ц-ц, увы, всего два дайма. Боюсь, тебе этого точно не хватит. Впрочем, они и так не для тебя, а для твоего коллеги. — Какого ещё к… коллеги? — сжимая приклад и цевьё предательски дрожащими руками в рваных митенках, хмуро спросил мужик. — С той стороны. — С какой стороны? Да что ты мне…? Клоун с храпом закатил глаза, закинул взгляд куда-то поверх головы собеседника и по-хозяйски свистнул в два пальца одной руки: — Фьюить! Харли, он меня утомил… Можно! Сию же секунду в затылок паромщика прилетел страшной силы деревянный удар. Отяжелевшее тело грузно и глухо повалилось на землю, открыв стоящую позади него девчонку с веслом в руках — блаженно вздохнув, она поджала и с облегчением опустила худенькие плечи. — У-ху! Круто! Но моя колотушка всё равно круче. Бе-бе! Кинув весло, она движением танцовщицы наклонилась над своей явно бездыханной жертвой, с любопытством подобрала выпавший из ослабевших кистей обрез и повертела его в руках. — Он не заряжен, Харлс, — поморщился Джокер, с ловкостью престидижитатора перекатывая монету по фалангам пальцев и наблюдая за тем, как девушка жмурит один глаз, привычно, но безуспешно ища прицел. — Хрен блефовал, причём бездарно. Спорим, у него при себе даже патронов нет… о-о, да выкинь уже! — Он выхватил у неё ствол и нетерпеливо бросил его куда-то за спину, как палку. — От выстрела из этой шпалы даже ты огребёшь больше, чем твоя мишень… На, выдай нашему другу на проезд. Пора двигать. Арлекинша скорчила недовольную рожицу, но всё же послушно взяла медяки, сгребла мертвеца за шиворот и потащила его назад к реке, как санки, чавкая ботинками по грязи. В её гибком девчоночьем теле явно крылось несоизмеримо больше силы, чем было задумано природой, и этот диковатый контраст делал её похожей на какое-то потустороннее существо — сирену или никсу, тянущую свою добычу в воду, чтобы там сожрать. Спихнув труп в лодку, Харли закрыла его помутневшие глаза и аккуратно положила по монетке на обветренные морщинистые веки. А затем упёрлась ногой в борт и с силой толкнула его от берега — лодка закачалась и стала медленно дрейфовать по течению, растворяясь в тумане. Джокер отстранённо следил за ней взглядом, сунув большие пальцы в карманы брюк; прибрежный ветерок едва заметно трепал поднятый воротник и шлицу его тренчкота. Харли выбралась рядом на многослойные пласты отбросов, отряхивая джинсы, и выжидающе встала чуть левее и позади — незатейливая урбанистическая пародия на панихиду. Господь – Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной. Пока Джокер смотрел на ленивые речные волны, Харли с жадностью смотрела на него — на бесконечно длинную спину, бесконечно длинные ноги — смотрела снова спустя столько дней и не могла насмотреться, налюбоваться, надышаться. Смотрела и боготворила его всего, от кончиков остроносых туфель до этого вздорного изумрудного гранжа на его голове; обожала игривые пуговки на уголках его белых гетр, разрезы на запястьях лайковых перчаток и того безупречного дьявола, что крылся в этих мелочах; обожала глухой и хищный силуэт его пальто, потому что теперь доподлинно знала, что скрывается под ним: самолично повторяла языком линии вечно спрятанных за бантами ключиц, касалась под рубашкой по-человечески горячей кожи, сжимала между своих ног эти худые, узкие бёдра, и даже если все её воспоминания померкнут, память об этом она отдаст только вместе со своим последним вздохом. Положи меня, как печать, на сердце твоё Харли знала: всё, что произошло между ними в Бладхейвене, обречено было остаться в Бладхейвене — кащеевой смертью за семью замками, закрытым спектаклем только для двоих пьяных актёров, оставшихся в театре, когда все ушли. На сцене, в лучах софитов, для других всё останется по-прежнему: здесь мистер Джей ни за что на свете не даст ей карты в руки, никогда не простит ей ещё одной подобной выходки, не позволит больше вот так запросто, так нагло дёргать себя за нитки, даже если их единственным зрителем будет безымянный старик в утлой лодчонке, встреченный ими в первый и последний раз в своей жизни. Вот только всё это было совершенно неважно. Харли Квин отныне принадлежал Золотой Ключик от заповедного Закулисья, и то, что она видела по ту сторону занавеса, не шло ни в какое сравнение с тем, что вся эта готэмская чернь видела на подмостках. Именно поэтому по надорванным губам влюблённой арлекинши блуждала улыбка новорождённого сфинкса, причастного сладчайшей из тайн, недоступной больше никому из живых. как перстень, на руку твою Не в силах справиться с притяжением его точёной фигуры, Харли осторожно приблизилась, балеринкой поднялась на носочки и рискнула легонько склонить голову любимому на плечо. Она вовсе не была уверена, тот ли перекусывает проводок, и заранее напряжённо жмурилась в ожидании взрыва, однако её всемогущий хозяин лишь рассеянно почесал её за ухом, и Зверушка тут же издала тоненький восторженный писк, счастливо втираясь в его ладонь едва переставшей кровить щекой — не прогнал! не прогнал!.. — С востока зайти дальше Миллер-Харбор он не мог, бак был почти пуст, — сквозь зубы пробормотал Джокер, следующим же движением стряхивая её со своего плеча, как перхоть, и поднимая кейс. — Но и катер он просто так не оставит — бросить груз рука не поднимется, сам же ради него больше месяца задницу рвал… значит, ему сейчас позарез нужна крыша. А кроме меня и Пугала, в этой песочнице играть с ним никто не станет… Ха! Держу пари, он будет искать людей Крейна. — Клоун шёл длинными стремительными шагами, и акробатка вприпрыжку вилась у его ног, как менада вокруг собирающегося на праздник сатира. — А мне это даже на руку! Джонти присмотрит и за Румпелем, и за его багажом, пока я займусь подготовкой шоу. Ему меня всё равно не перехитрить, у него в голове солома… Найди-ка мне машину, милая. Да поживее. Едва ли вслушиваясь во всё, что звучало до адресованной ей команды «апорт!», Харли с лучезарной улыбкой щёлкнула пятками, отдала честь и со всех ног бросилась по песку в сторону квартала. ибо крепка, как смерть, любовь

***

С высоты сорок пятого этажа ночной мегаполис всегда выглядит впечатляюще, вот только его давно уже до смерти утомила эта сусальная, лживая красота, коварная, как золотая венецианская маска на лице прокажённого. Теперь она напоминает ему лишь кокетство старой потаскухи, заманивающей в своё затхлое логово подвыпившего гуляку, фальшивую телевизионную улыбку политика, ворующего деньги у горожан, роскошное кружево на камзоле вампира, собирающегося соблазнить и выпить досуха наивную девицу… Весь этот Мидтаун с его небоскрёбами, пестрящими рекламой проспектами и элитным жильём — всего лишь дизайнерская маскировка огромной подпольной фабрики по производству чудовищ, зловонной выгребной ямы человеческих пороков под говорящим названием Готэм. Готэм. Большое червивое Яблоко. Забытая богом Содомская земля. Сифилитическая язва на карте Нью-Джерси. Город отверженных. Город обречённых. Его город. Бэтмен стоит на крыше офисной высотки — недремлющий дозорный, неусыпный сторож, бдительный часовой. Один в поле воин. Их собственный, личный Иисус, карбоновый Спаситель в преисподней из стекла и бетона, добровольно сошедший с небес, чтобы вершить Правосудие и дарить Надежду. Непобедимый и неподкупный, незримый дух, защищающий праведников и держащий грешников в страхе… По крайней мере, так они должны думать. Все — и первые, и вторые. На самом деле его доспехи и могучие крылья — такой же камуфляж, как эти нарисованные небоскрёбы. Он ведь всего-то навсего сын человеческий, заложник той же безумной игры, что и остальные горожане, вынужденный соблюдать правила, за которые с него просто спрашивают там, на небесах, гораздо строже, чем с любого из простых смертных. Каждая ночь здесь начинается одинаково. Город засыпает. Просыпается Мафия. Мафия выбирает свою жертву. Мафия убивает. А потом всё и всегда идёт не так. Просыпается Комиссар, но ловит не того. Мафия тем временем убивает снова. Комиссар нервно курит, беспомощно жуёт усы, трёт под очками вспотевшую переносицу, промахивается ещё два раза, опрокидывает бокал виски, глотает валиум и засыпает, а Мафия убивает опять. Опять. И опять. Не просыпается Путана, не просыпается Доктор, не просыпается Лунатик. Комиссар берёт отгул и напивается в дрова. Мафия выбирает очередную жертву. Мафия убивает. Мафия грабит, Мафия торгует оружием и наркотиками, Мафия берёт в оборот Журналиста и Адвоката, Мафия бесчинствует, Мафия ставит город на колени… Но Мафию можно хотя бы понять — вычислить её мотивы, выследить и обезвредить. Для этого достаточно лишь не спать по ночам. То ли дело Маньяк. Маньяк играет только сам за себя. Маньяк торчит от боли — даже своей — и совсем, ну вот ни капельки не боится смерти. У Маньяка улыбка детского аниматора под бензедрином и глаза аллигатора-людоеда. Он убивает без мотива и системы, и ему фиолетово, спит ли при этом город. Он бы давно уже всех перебил, но тогда ему стало бы не с кем играть, а потому он каждый раз придумывает для своих жертв что-нибудь занятное, чтобы растянуть удовольствие: ну там, просверливает дрелью позвонки, например, или поджаривает лицо на решётке для гриля, или счищает кожу пескоструйным аппаратом — всё исключительно шутки и веселья ради, разумеется… Маньяка боятся все, даже те, кто говорит, что не боится. Мирные жители ненавидят его, Комиссар мечтает навечно упрятать его в самый строгий карцер в мире, Мафия предпочитает с ним не связываться, Маньяку плевать на них всех. Он — единственный, кто может делать вообще всё, что захочет, даже выходить из игры и возвращаться, когда ему вздумается: то ли знает в правилах какие-то лазейки, то ли эти правила просто ему до фонаря. И в глубине души Бэтмен ему завидует. Бэтмену так нельзя. Красные световые буквы на вывеске кофейни «Miss Mélange» через дорогу напротив горят лишь наполовину, поминутно подмигивают, превращаясь в игривое «Miss Me» и обратно. «Скучаешь по мне?» Скучает ли он? Разумеется, нет. Разумеется, да. Бэтмен не знает. Джокер заполняет все его мысли, даже когда не делает ровным счётом ничего. Это безумие. Идиотизм. Бред какой-то. Хотя, было ли с ним когда-нибудь иначе? Ха-ха. Шут снова исчез со всех радаров почти месяц назад, исчез бесследно, как в воду канул. И казалось бы, радоваться нужно, вздохнуть наконец-то спокойно, вот только Бэтмен знает, что ничего хорошего в этом исчезновении нет. У Брюса Уэйна нет своих детей, и всё же ему прекрасно известно, что, пока ребёнок у тебя на глазах разносит дом и орёт во всё горло, всё в порядке, но стоит ему затаиться и затихнуть — жди беды. Поэтому, как только Джокер перестаёт играть у него на виду, он начинает играть у него на нервах. Брюс Уэйн первостатейный детектив, но даже ему не под силу найти белого клоуна в чёрном городе до тех пор, пока тот сам этого не захочет — и это злит его, ужасно, дико злит, выбешивает просто невыносимо. Опасность нависает над городом, как грозовой фронт, а Бэтмен даже не знает, с какой стороны он идёт. Тишина давит ему на уши, неизвестность нервирует его, допросы случайных шавок ничего не дают. Ему бы поспать, но увы. Которую ночь он мчится на призывный маяк бэт-сигнала в ожидании новостей, и которую ночь напрасно. Время от времени он продолжает находить в городе изувеченные бледные тела с ощеренными ртами, тела с выпущенными кишками и воздушными шариками в руках, женщин, изнасилованных клоунами, часовые бомбы в подарочных коробках с бантами и лентами, скабрезные надписи красной краской — пасхальные яйца, милые мелочи, ложные следы, оставленные то ли его людьми, то ли его фанатами, а самого отправителя нигде нет. Бэтмен щёлкает зубами и глотает лишь пыль из-под копыт сатира, с каждой неудачей свирепея всё больше. Иногда ему кажется, что он гоняется за собственным хвостом, собственной тенью, отражением в зеркальном лабиринте. Иногда ему кажется, что весь этот город — ад, созданный специально для него, заведомо бесконечная миссия, ловушка без выхода и входа, сизифово наказание за неизвестные ему грехи. Джокера можно остановить, только уничтожив, а Бэтмену нельзя отнимать жизнь даже у чудовищ — таково непреложное правило номер один. Джокер его убивать тоже ни за что не станет — загнётся от скуки, для него это куда хуже смерти. Именно поэтому они, как две обезумевшие белки в одном колесе, будут гнаться друг за другом вечно, действительно вечно. А самое смешное — похоже, что Джокера однажды создал он сам. Господи, если бы только был жив отец, ведь всё было бы по-другому… Отче, Отче, для чего Ты Меня оставил?.. Бэтмен опускает голову, закрывает глаза. Трудно, как же трудно быть богом. … Чьи-то ладони вдруг бесшумно накрывают со спины линзы его маски. Реакция Брюса молниеносна: он ставит подсечку в развороте почти машинально, но внезапно не встречает чужой ноги — противник уже вспрыгивает ему на спину, со звериным проворством карабкается наверх и в буквальном смысле садится ему на шею, крепко обхватывая бёдрами за ворот. В уши льётся тихий издевательский смех, от которого вниз по трахее тут же сбегает жгучий комок мурашек. Бэтмен разом берёт в жёсткий захват подозрительно тонкие предплечья и уже собирается броском через голову уложить нападающего на лопатки, как вдруг, оторвав от лица не по-мужски узкие ладони, замечает на чёрных перчатках блеск металлических когтей. — Селина, — укоризненно цедит он. Почти разочарованно. И отпускает руки. Кошка продолжает висеть, обхватив его ногами, как будто ей там самое место. — А что, разве кто-то ещё из твоих врагов приветствует тебя вот так? — мурчит она, выводя когтем узоры по его щеке. Она явно в игривом настроении. Бэтмен молчит. Он не хочет говорить о том, чьё имя всё это время вертится у него на уме. И прокалывается на следующей же фразе: — Есть новости о Джокере? — Может, сначала хотя бы из вежливости спросишь, как у меня дела? — Кошка довольно неубедительно строит обиду и, держась руками за уши его маски, легко выпрямляется в полный рост. Пару секунд балансирует на его могучих плечах, как акробатка, а затем мягко спрыгивает с высоты его роста на просмолённую крышу, не издав ни звука. — Он не высовывает носа уже четвёртую неделю. Мне это не нравится. — Может, он просто ну… отпуск взял? — Селина приподнимает бровь, присаживается на парапет и любуется уличными бликами на веере остро отточенных напёрстков. Она дразнится, но в этом нет нужды — Бэтмен и так на взводе. — Джокер террорист, массовый убийца и демонстративный психопат, Селина. Единственное, чего он не умеет — это сидеть сложа руки. Он что-то затевает, я это чувствую. Город в опасности… — Ох, вот прав твой Джокер — ты ужасный зануда. — Не дослушав, Кошка забирается на край крыши и ползёт мимо него на четвереньках. Ветер на высоте ерошит её короткие тёмные кудри, прихваченные оголовьем мотоциклетных очков; под ней четыре сотни футов, но Бэтмен совсем за неё не боится — слишком давно он её знает. — Тебе что-то известно, я же вижу, — прищуривается он и делает шаг, вынужденный следовать за ней. — …за-нуу-даа, да ещё и параноик. — Кошка томно тянется вперёд и опускается боком на парапет агатовой статуэткой лежащего Будды, приковывая всё его внимание к манящей ложбинке в глубине полурасстёгнутого декольте и двусмысленно поглаживая кончиками когтей рукоять висящего на бедре кнута. — «Я чувствую», «я вижу»… обоснуй уже хоть что-нибудь, детектив. — Без повода сама ты меня никогда не находишь, — кривя губы, веско замечает Бэтмен и про себя благодарит маску за то, что она скрывает направление его взгляда. — К тому же ты общаешься с Ядовитым Плющом. И с Харли Квин. — Пф! «Общаешься»!.. Мышь, ты слишком высокого мнения об ай-кью говорящей мимозы и влюблённой блондинки. — Селина мягко толкает его носком ботфорта в подбородок, мол, подними голову выше, я всё вижу. — Да, в жилье с ними были определённые преимущества, но чтобы общаться… А впрочем, какая разница, всё равно мы больше не соседки. Женская дружба так непостоянна, знаешь ли… Брюс подступает к ней почти вплотную, вынуждая отодвинуться и сесть. — Вы разбежались? Почему? Что случилось? — Да там бабские разборки, тебе будет неинтересно… — Селина! — Ох, ладно, ладно, не рычи, — отмахивается Кошка и отодвигается вдоль парапета ещё немного. — У Барби вчера случилось осеннее обострение, и она сбежала к своему ненаглядному мистеру Джею в чём мать родила. А Пэм из-за этого психанула почему-то на меня, ну и… — Квин сбежала к Джокеру? — обрывает он, втягивая носом воздух, как напавшая на след ищейка. — Куда? — Уэйн, ты жуткий грубиян. — Селина возмущённо вскидывает брови. — Разве можно джентльмену перебивать леди?.. Бэтмен хватает её за запястье, бесцеремонно сдёргивает с парапета вплотную к себе и хватает за второе. Кошка тут же задирает в оскале верхнюю губу, обнажая мелкие острые клыки, но Брюс знает, что эта злость ненастоящая — через секунду в этой позе она всегда становится податливой и мягкой, а через три уже льнёт к его бронированной груди, как магнит к магниту. — Скажи, где они прячутся, — требует он, крепко держа её за обе руки. — Мне нужно знать. Говори. — А ты поцелуй меня, — сладко мурлычет она, лукаво глядя на него из-под полуопущенных век. — Тогда скажу… Бэтмен никогда не улыбается, это не его прерогатива. Бэтмен — скала, у него лицо каменного идола, рот — трещина, след от резца. Но Селину Кайл так просто не обмануть. Уж ей-то прекрасно известно, что, если прильнуть к этому мрачному изваянию, нажать куда надо, шепнуть на ушко пару ласковых, идол чудом оживёт, суровая нитка губ превратится вдруг в мягкую замшу, раскроется ей навстречу тёплой мякотью, ляжет шершавыми, влажными глотками на язык… Селина Кайл доподлинно знает, что под непробиваемыми доспехами — идеально вылепленное тело Брюса Уэйна, живое, мясное, человеческое, которое можно ранить и даже убить. Она знает каждую родинку и шрам на торсе этого холёного светского льва, каждую венку на его великолепном члене, знает, какое у него лицо, когда он кончает, и ей чертовски нравится думать, что она — единоличная хозяйка этой тёмной и сладкой тайны. Брюса не нужно просить дважды — он стискивает воровку в своих медвежьих объятиях и без лишних слов припадает к зияющей ране её насмешливой улыбки, словно желая высосать оттуда весь этот змеиный яд, спрятанный у неё под языком. Селина почти вдвое тоньше него, но совсем его не боится: ей нужна твёрдая рука. Все эти её колкие шпильки, подчёркнутое безразличие — лишь афродизиак, способ настроить его на нужную волну, выманить наружу ночного зверя, которого она так любит. Стоит ему ослабить хватку, как Кошка высвобождает запястья и тут же обвивает его руками за шею; Бэтмен сжимает в ответ её бёдра, втирается в неё животом, неизбежно заводясь от касаний заострённых зубов и тонкого ланолинового привкуса её ярко-красной помады, и костюм довольно быстро начинает ему мешать. — М-м… хороший мальчик, послушный… — негромко говорит Селина, закусывая чуть припухшую нижнюю губу и обводя коготком контур летучей мыши на его груди. Слегка отстраняется и поднимает ресницы. — Айви говорила про Бладхейвен. Что он там. Причем вроде бы даже в том самом институте. На секунду Бэтмен замирает и едва не бьёт себя кулаком в лоб. Бладхейвен, чёрт возьми!.. Это он, идиот зашоренный, ничего дальше Готэма не видит, а Маньяк ведь мастер выходить за рамки. Разумеется, прятаться надо там, где вообще никогда никого не ищут… Вопреки ожиданиям, эта новость ничуть его не успокаивает: напротив, тревога нарастает лавиной — если уж хулиган с шилом в заднице сбегает на пустырь за пределами детской площадки, и тем более не один, а в компании такой же непоседливой подружки, добром это точно не кончится, как пить дать… — Кстати, Плющ из-за всей этой истории впала в депрессию и сейчас слаба, как котёнок, — как будто между прочим добавляет Селина. — Так что можешь пойти и взять её прямо сейчас. Хоть в Аркэм вези, хоть в компостную яму, она даже сопротивляться не будет… — Прямо сейчас я хочу взять тебя. Он говорит это намного раньше, чем успевает подумать; напряжение мешает ему сосредоточиться, мешает думать трезво. А кроме нужной информации, всегда есть ещё один способ, которым Селина может ему помочь. Способ, который очень нравится им обоим… Кошка фыркает, но её глаза сразу же азартно вспыхивают стрекозиной зеленью на свету. — Во-от как? Что ж, ну тогда не забывай, что я-то буду сопротивляться, — многозначительно мурлычет она и отступает, крадучись, на шаг. Два. Три. Четыре шага назад. Они оба знают, что это неправда. Не совсем. В любое другое время она бы действительно как следует измотала его гонкой по крышам прежде, чем дала себя трахнуть, но не сейчас. Сейчас очевидно не тот случай, не та пьеса: Бэтмен и без того уже слишком взвинчен и явно не станет тратить время на церемонии, а ей только этого и надо. — Не забуду. Начинай. Он настигает и подхватывает её так легко, что она вновь беспрепятственно на нём повисает, обхватив за талию ногами, и Бэт всем своим весом вжимает её в стену вентиляционной шахты. Кошка в ответ больно цапает его всей пятернёй за замордок, отпихивает, впивается когтями в идеально выбритую щёку — плевать на следы, на нём всё заживает как на собаке… Вот глупость-то какая: это же надо было целиком заковаться в броню и оставить беззащитными именно губы, что так и напрашиваются или на поцелуй, или на удар кастета. — Ты ведь знаешь, мне это только нравится… Бэтмен придушивает её тяжеленной лапой тибетского мастифа, идеально выверенным усилием опытного бойца — чтобы наверняка до звёзд в глазах, но не до отключки, именно так, как она любит. Селина сплёвывает ему в лицо своё коронное «Ненавижу», шипит ему «Мышшшь…», извивается по-змеиному всем телом, тянется, лижет горячим языком ею же нанесённые царапины, выводит его из себя, доводит до предела, сводит с ума… У неё рельефные мышцы скалолазки, черты хорошенького мальчика и короткая стрижка чернокудрой актриски-травести, но более женственной и сексуальной любовницы Брюс Уэйн в жизни своей не встречал ни после, ни до. Теперь так и не скажешь, а ведь когда-то давно Кошка тоже была его заклятым врагом — ровно до тех пор, пока они оба не поняли, что на самом деле скрывается за их взаимной неприязнью… — Язва чёртова… — глухо ворчит он между поцелуями, распаляясь всё больше. — Злюка… Сукина дочь… моя, моя… Брюс до сих пор понятия не имеет, есть ли у неё другие мужчины: в ответ на этот вопрос она всегда лишь издевательски фыркает и хохочет, чем неописуемо его бесит. Но ему всё равно нравится думать, что он единственный хозяин этой избалованной гладкошёрстной киски — по крайней мере, уж точно здесь и сейчас, — и ещё больше нравится доказывать это. Селина напрашивается на грубость, фактически развязывает ему руки, и ему очень хочется напомнить ей, кто здесь главный, а заодно и сорвать свою злость на этого играющего в прятки ублюдка-пересмешника — он знает, что это неправильно, но поделать с собой уже ничего не может, раньше надо было бить по тормозам. — Сейчас ты у меня получишь… Он рвёт вниз молнию на её кэтсьюте, по всей длине, между ног, до упора. Глянцевый винил расходится с задорным вжиком, обнажая разом сказочно мягкую грудь в чёрном кружеве, дерзкие соски торчком, абрис талии с впадинкой пупка, и Бэт яростно стискивает её, прихватывает в запале зубами за остро пахнущую кожу возле загривка, как самец течную самку. Селина тоже не новичок, давно знает наизусть все секреты его костюма: не глядя отстёгивает массивный пояс, царапающий ей живот, тянется руками к его паху, и Брюс сдавленно стонет в изгиб её шеи — его до одури возбуждает это ощущение бритвенно-острых когтей на своём члене. — Давай же… — сбивчиво шепчет он. — Хочу… быстрее… пусти!.. Кошка смеётся, сдвигает трусики в сторону, направляя его в себя, скользит по нему снаружи, но не даёт, не пускает, дразнит, и её запрокинутая голова, её смех, её оскаленный рот для него — как красная тряпка. Провокация. Триггер. …Miss Me? От ярости у Брюса темнеет в глазах, сами собой сжимаются до бессильного скрежета челюсти. Ему нужно во что бы то ни стало заставить её замолчать, заставить её перестать над ним смеяться… — Заткнись, дрянь!.. — Бэтмен хватает лаковое чёрное запястье, задирает, припечатывает её руку над головой и одним резким движением насаживает бёдрами на себя — чересчур грубо для неё, пожалуй, слишком грубо. Смех обрывается изумлённым кошачьим взвизгом и тут же сменяется протяжными криками боли, как только он принимается озлобленно вдалбливать это податливое тело в кирпичную стену; дрожь удовольствия волной окатывает его — да, вот так правильно, так должно быть… Брюс утыкается ей в плечо, закрывает глаза, наращивает темп. — Заткнись… — рычит он. — Заткнись, заткнись… Он не знает, кому из них говорит это. Он, чёрт возьми, не знает, почему даже сейчас, трахая эту сногсшибательно красивую, желанную женщину, не может отделаться от мысли о заливисто хохочущем клоуне с накрашенными губами, которого он в упоении избивает кулаками по лицу: по и без того изувеченным скулам, по зубам, по заострённому носу, до кровавых брызг, до хруста костей, ещё, ещё, ещё, и от этого вдоль позвоночника бегут ледяными мурашками хрупкие сладострастные иглы. Одна фантазия об этом приносит такое жгучее облегчение, словно бесконечное расчёсывание комариного укуса — когда знаешь, что поддаваться никак нельзя, но и удержаться просто невозможно… Низ живота наливается тяжестью, Брюс дышит раненым быком на корриде, несётся по финишной прямой, понимая, что до неизбежной разрядки ему уже в сущности меньше минуты, и это так эгоистично, так сладко, так дико приятно, что боже милосердный, нужно только ещё немного, ещё совсем чуть-чуть… — За… ткнисссь!.. Кошка задыхается, когтит беспомощно кевларовый панцирь, пытается его остановить, что-то сказать, но не может издать ни звука — Бэтмен душит её уже по-настоящему, до лихорадочно пульсирующего давления в висках, пляшущих ярких пятен перед глазами, боли во вдавленной трахее… Лезвие загнутого шипа на его наруче раз за разом режет кожу под её ключицей, винил становится горячим и липким, но он этого даже не замечает. Город шумит где-то далеко внизу, все звуки глохнут, словно под водой, сознание гаснет, и здесь ей уж совершенно точно никто не поможет. В такт остервенелым толчкам Кошка невольно трётся беззвучно распахнутым ртом о его щёку; он рычит и шумно дышит прямо у неё над ухом, вблизи от него пахнет лосьоном после бритья, металлом и свежей кровью, и в какой-то момент между ней и Летучей Мышью мерещится кто-то третий, тёмная оскаленная тень с опасной бритвой в руке. Линзы маски слепыми бельмами скрывают глаза Брюса, Селина обмирает от ужаса, и в ней нарастает отчётливая уверенность в том, что Уэйн видит сейчас перед собой не её. И ещё — в том, что он её сейчас убьёт. Готэмский рыцарь и защитник номер один в роли насильника — вот это хорошая шутка. — Что же тебе… уже… не смеш… но?.. Бэтмен храпит на выдохе сквозь стиснутые зубы, как взмыленный ломовой жеребец, пот выступает на его верхней губе, усмешка кривит твёрдый, безжалостный рот в алых следах её помады, и Кошке он вдруг кажется совсем чужим, незнакомым ей чудовищем. Убийцей. Монстром. Паника полностью подчиняет её себе, невозможность сопротивления, невозможность вдоха опаляют животным страхом смерти, и этот запредельный трепет перед ним — против её воли — выплёскивается вдруг исступленными спазмами там, внизу, внутри, в заполненной им тесноте, мощными до онемения пальцев, до дугового электричества, до виттовой пляски в ногах… Селина припадочно закатывает глаза, отчаянно тянет воздух на полувсхлипе, колотит ладонью по стене, но Брюс не разжимает хватки, пока не кончает сам: едва не ломая ей хребет с рыком бешеного волкодава, тремя жёсткими судорогами спуская в эту самоуверенную стерву всю свою чёрную злость, адресованную не ей. Его колени подгибаются, и они вместе сползают вниз тесно переплетённым крысиным королём, цепляются друг за друга, как последние выжившие, и дышат. Дышат. Дышат. В ушах звенит, как после взрыва. Откуда-то снизу долетают обрывисто гудки машин. Они оба не знают, что это было. Они очень боятся смотреть друг другу в глаза. Брюс молчит и тяжело заваливается на бок, прячет в ладони лицо, искажённое постыдным, недостойным героя экстазом. Селина больше всего хочет сейчас наорать на него, налететь фурией, изодрать это лицо в клочья, но не может, лишь заходится надсадным до тошноты кашлем, содрогаясь всем телом, точно блюющая кошка. Сглатывая через силу болезненный комок в гортани, она дрожащими пальцами дёргает наверх молнию кэтсьюта и отползает вдоль стены, подволакивает всё ещё парализованные оргазмом ноги, как животное, попавшее под трёхтонный грузовик. Сердце отчаянно колотится, на горле расцветают багровые кровоподтёки, спину вдоль позвоночника саднит от и до, левая грудь вся в крови, и Кошка как-то совсем по-звериному пытается зализать рану языком, лижет безотчётно собственные плечи и руки, желая смыть с себя его пот, его похоть, его запах… Она вся дрожит, чувствуя себя использованной латексной куклой в чьём-то сраном пип-шоу, и ей ни хрена, вот ни хрена это не нравится. Остывают их разгорячённые тела, остывает, противно подсыхая, влага на их бёдрах, и Селине эта судорожная пятиминутная случка напоминает какой-то очень, очень странный и извращённый секс втроём.