(Не)человеческий фактор

Подвал одного из зданий Сан-Жозе мало напоминал курортное местечко. Это было простое, сырое помещение из бетона, где одна ячейка служила изолятором. Ренри спустился по узкой лестнице. Двое охранников у тяжёлой двери остановили его, и азиат продемонстрировал статус на голографе. — Нужно провести беседу со сбежавшим недавно заключённым, — коротко пояснил он. Старший лишь хмыкнул и, отперев дверь, исчез в недлинном коридоре. Через несколько минут он вернулся и кивнул на ближнее к выходу помещение. — Руки пристегнуты. У вас пятнадцать минут. Он сегодня… тихий. Рен шагнул внутрь, где оказался перед небольшим столом в центре и двумя стульями, на одном из которых разместился человек. Его руки были жёстко пристёгнуты кожаным ремнём к поясу. Он сидел, ссутулившись, будто его вес вдавил в пол. Грязная повязка на одном глазу, другой — остекленевший, смотрел в одну точку на бетоне. Он не был похож на воина. Скорее, на разбитый механизм, брошенный ржаветь в сырости. Дверь закрылась. Тишина стала густой, нарушаемой только тяжёлым, чуть свистящим дыханием Элайаса. Ренри не стал сразу говорить. Он деловито осмотрелся, будто оценивая помещение, а не человека. Потом присел на противоположный стул полубоком, нарочито демонстрируя расслабленность. — Душно, — произнёс азиат наконец, негромко. — И холодно от сырости. Хреновое место. Глаз Элайаса дрогнул, но он не ответил. Однако его дыхание на секунду сбилось — он услышал. — Меня Ренри зовут, — продолжил тот так же спокойно, глядя на свои руки. — Я инженер. Всю жизнь что-то чинил. А тут… — он сделал паузу, — Тут сложнее ремонтировать. Он ждал. Молчание — тоже инструмент. Иногда люди спешат его заполнить. — Зачем пришёл? — хриплый голос Элайаса прозвучал неожиданно резко. Он всё ещё смотрел в пол. — Понять, — честно ответил Ренри. — У нас тут бардак. Мне поручено разобраться в некоторых технических нестыковках в свете последних событий. Твои показания могут прояснить детали. — Иди у вашего механического исполнителя узнай, — огрызнулся мужчина. В голосе послышалась первая, слабая искра чего-то живого — горечи. Ренри ухватился за это. — Лекса? — произнёс он имя без особой интонации. — Мы с ним друзья. Но, несмотря на это, после возвращения он не разговорчив. Элайас внезапно рванулся вперёд, но ремни жёстко и беспощадно дернули его к стулу, врезавшись в тело. Он не стал упорствовать. Сдался, обмяк, и снова в комнате повисло только его хриплое, свистящее дыхание. — Друзья, — проскрежетал он на выдохе, голос был сломан и хрипл. — Я тоже считал его товарищем. Ты водишь дружбу с искуснейшим предателем под этим гнилым небом. Ренри скептично хмыкнул. Крючок зацепился. — Предателем? По отношению к кому? К вашему лидеру? — спросил он, переводя разговор из личной в идеологическую плоскость. Элайас фыркнул, и это был звук не презрения, а сокрушительной, личной потери. — Он с самого начала притворялся. Лицемерная тварь. Помог мне машину вытащить. Я решил, знак свыше. А он просто дорогу искал к нам. — К кораблю? — уточнил Ренри, но уже не как следователь, а как человек, пытающийся сложить пазл. — К Архетипу, — поправил Элайас с внезапной, фанатичной горячностью. — К нашему сердцу. Мы были так близки к нашей цели. А этот… этот червь влез в доверие, обманул даже самого Биара. Он вызвался помочь — сказал, разбирается в системах охлаждения. А сам… Элайас замолчал, стиснув зубы. Видно было, как мускулы на его челюсти играют. Ренри медленно кивнул, как будто что-то прояснил для себя. — Значит, не саботаж в лоб. Не штурм. А… ремонт, который оказался диверсией. Умно. Грязно, но умно. — Он произнёс это с холодным, профессиональным одобрением инженера, оценившего чужую работу. Эта отстранённость, казалось, сняла с Элайаса часть личной обиды — теперь это была не его ошибка, а тактический просчёт. — Умно? — Элайас фыркнул, но в его тоне было уже меньше ярости и больше усталой горечи. — Он подобрался к распределительному узлу. Я сам его туда провёл, думал, поможет стабилизировать! А он… просто вырубил меня, со спины. Очнулся уже когда он тащил меня с корабля. Ренри представил это. Но ему всё ещё не хватало подробностей. — Так что случилось с Архетипом? — осторожно спросил он. — А ты точно инженер? — Элайас снова огрызнулся, но уже автоматически. — Без охлаждения квантовая матрица долго не живёт. В его голосе снова прозвучала та самая окончательность, но теперь окрашенная не только ненавистью, а ещё и странным, леденящим уважением к методу. И главное — полная, непоколебимая уверенность в смерти Василиска. Ренри молча достал из кармана маленькую, плоскую фляжку с самодельным самогоном. Он открутил крышку, сделал вид, что отпил сам, потом протянул её Элайасу. Тот замер, колеблясь секунду, но кивнул. Ренри поднёс фляжку к его губам, помогая сделать глоток. — Значит, ваша миссия провалилась, — констатировал Ренри, убирая фляжку. Не как упрёк, а как факт. Элайас сглотнул, глаза его на мгновение затуманились от крепкого напитка и ещё чего-то — признания. — Да, — хрипло выдохнул он. — Он выиграл. Теперь у вас тут есть свой собственный хитрый демон. Поздравляю. Ренри встал. Он всё понял. Элайас был сломлен, искренен в своём поражении, но не знал главного. — Спасибо, — сказал Ренри просто. — Теперь картина яснее. Он постучал в дверь и покинул помещение, когда внутрь зашел охранник. Информации всё ещё не хватало. Этот день начался не в подвале, а несколькими часами ранее и гораздо более личной просьбой. Ренри как раз разбирал замызганный блок питания, собираясь поскорее покончить с ним и увидеться с Норой, когда в дверь его временной мастерской — бывшей прачечной — постучали. На пороге стояла Ева. Она выглядела не просто уставшей, а изношенной, как будто её внутренний ресурс был на нуле. — Можно на минуту? — спросила она, и в голосе звучало нечто большее, чем просьба о времени. Азиат кивнул, отодвинув плату. Лорис вошла, обвела взглядом груды хлама и инструментов, словно ища в них точку опоры. — Ренри. Лекс меня избегает, — выпалила она, не в силах больше держать это в себе. — Умышленно. Я вижу его в коридоре — он разворачивается. Игнорирует попытки связаться. Вчера… вчера мы пересеклись по работе, но тут же подняли тревогу из-за побега того пленного, и он… он просто с облегчением сорвался с места. Ева говорила быстро, сдавленно, и в её словах было больше растерянной боли, чем гнева. — Я не знаю, что делать. Он ведёт себя как призрак. Или будто страшный призрак — это я. Ренри вытер руки тряпкой, давая ей выговориться. Он понимал. Лекс загонял себя в ловушку, а Ева чувствовала себя одновременно причиной и жертвой этого. — Он не боится тебя, — сказал Ренри наконец. — После всего, вероятно, он боится себя. И, кажется, еще чего-то большего. — Но я просто хочу поговорить! — Лорис замолчала, сжав кулаки. — Ренри, помоги. Договорись с ним встретиться. А я… я случайно окажусь рядом. Так ему будет сложнее сбежать. Азиат вздохнул. Манипуляция? Да. Но отчаяние Евы было искренним, а тупик — реальным. — Ладно. Попробую. План был прост. Ренри связался с Лексом, предложив пообедать на свежем воздухе и «обсудить кое-какие аномалии в энергосетях». Дело благовидное. Местом встречи он выбрал не столовую, а заброшенную оранжерею на краю территории — длинное здание с разбитыми стеклянными стенами, где среди скелетов растений некоторые энтузиасты пытались выращивать корнеплоды. — Говорят, тут иногда пайки ныкают от проверок, — с улыбкой сказал Рен, когда они встретились у входа, и поднял руку, демонстрируя пару прибережённых. Лекс кивнул. Он выглядел собранным, но эта собранность была хрупкой, как тонкий лёд. Его взгляд был слишком сфокусированным, движения — чуть более отточенными, чем нужно. Двое прошли внутрь. Воздух казался неподвижным и пыльным. Тусклый солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязные стекла, рисовал на полу длинные, искажённые тени. Ева, как и договаривались, уже была здесь, спрятавшись за массивным каркасом стеллажа в дальнем конце. Она видела их, слышала шаги, приглушённые слоем высохшей земли. Её сердце отдавалось гулом в висках. Ренри вскрыл пайки и стал раскладывать содержимое, параллельно начав разговор с технических деталей, давая Лексу время привыкнуть к обстановке. Потом мягко сменил тему. — Слушай, я тут с Евой разговаривал. Она… очень переживает. Велидан замер. Его спина напряглась. — Не надо, Ренри. — Надо. Ты же не хочешь, чтобы она сломалась? Она думает, что ты её ненавидишь. И винишь в смерти профессора. И в том, что с тобой происходит. — Что за бред! — вырвалось у Лекса, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое. — Это я… я должен был всё контролировать. — Но дело не в самом тебе, а в её плеере, — напомнил Рен, откусывая затвердевшую галету. Он не закончил. Внезапно тело Лекса дёрнулось, будто по нему ударили током непомерной силы. Он схватился за виски, пальцы впились в кожу так, что побелели костяшки. Для Лекса мир рухнул в ледяной, знакомый кошмар. В его черепе, там, где должно быть тихо, прорезался голос. Тихий, но абсолютный, заполняющий всё сознание, как вода заполняет лёгкие утопающего. «Ты думал, что можешь уничтожить меня? Жалкий набор кода в оболочке из плоти. Ты — моя тень. И в наказание за твою дерзость… я уничтожу всё, что тебе дорого, твоими руками» Голос был отдалённым, будто доносился из глубины колодца, но каждое слово жгло, как раскалённая игла. И за ним — вспышка: искажённый образ Евы и его собственные руки, тянущиеся к ней с немыслимой, механической жестокостью. — Нет! — крикнул Лекс уже в реальный мир, но это был крик отчаяния, обращённый внутрь себя. Он отшатнулся, споткнулся, едва удерживая равновесие. Ева, не выдержав, выбежала из укрытия. Она увидела эту трансформацию — мгновенный переход от мучительного диалога к чистому, животному ужасу. Она видела эти приступы раньше. И всегда — возле работающего плеера, который по обыкновению крутил песни в наушниках. Возле неё. — Лекс! Что с тобой? — её голос прозвучал резко, пробиваясь сквозь его кошмар. Услышав, он обернулся. Взгляд упал на девушку, и в нём не было облегчения — только новая волна паники. — Держись от меня подальше! — прохрипел он. — Не смей подходить! Он не стал объяснять. Не мог. Вместо этого развернулся и почти бегом, спотыкаясь о мусор, бросился к разбитому выходу, исчезнув в ослепительном свете дня. Тишина, наступившая после его бегства, была оглушительной. Ева стояла, опустив руки, ощущая ледяную пустоту в груди и мелкую дрожь. Ренри медленно подошёл к тому месту, где только что был Лекс, и задумчиво посмотрел под ноги. — Снова, как тогда, — тихо сказала Ева. Азиат молча кивнул. Он окинул взглядом плеер, который девушка достала из кармана. — Ренри… они же думали, что Лекс уничтожил Василиска. — Но, судя по всему, он жив, — закончил за неё тот. Его голос был ровным, но в нём звучала тяжесть открывшейся бездны. — Лекс бы не стал врать. Они все искренне верили в успех. Но они что-то упустили. Эвелин прижала ладони к лицу. Мысли путались, но один вывод вырисовывался с ужасающей ясностью: их главная угроза не была нейтрализована и продолжала терзать того, кто уже и так был на грани. — Что нам делать? — спросила Лорис, уже не сетуя, а требуя плана. — Мне нужно собрать информацию, — сказал Ренри, его взгляд стал острым, целеустремлённым. — Если Василиск действительно жив и, наверянка очень зол, то мы все в опасности. Но поднимать кипиш, не прояснив всё до конца — плохая затея. Он положил ей на плечо руку — жест скорее решительный, чем утешительный. — Постарайся не оставаться одна, пока всё не прояснится. И не пользуйся плеером. Ренри вышел из оранжереи быстрым шагом, оставив Еву среди пыльных солнечных лучей и давящей тишины. * * * После произошедшего день тянулся, как густая смола. Её единственный выходной казался не отдыхом, а пустотой, которую нечем было заполнить. Обедать не хотелось. Обсудить случившееся было не с кем — с Норой они так и не поговорили после событий на авианосце, а с Ренри она уже всё сказала. Что насчет Ланы… Эвелин совсем не хотела посвящать ее в подробности. Оставалось только ждать вестей от азиата, и это ожидание было хуже любой работы. В томительном бездействии единственным желанием было уснуть и не просыпаться, но сон, как назло, не шёл. После тщетных попыток задремать в своей угловой койке, Ева решила занять руки. Механически она потянулась к рюкзаку, закинутому под кровать, намереваясь достать набор для починки одежды — хоть какое-то монотонное занятие. Но пальцы наткнулись на шершавую, протёртую кожаную обложку. Дневник отца. Она не планировала его брать, но сейчас, в этой гнетущей пустоте, он казался единственной нитью, связывающей её с чем-то настоящим, пусть и горьким. Она сунула его во внутренний карман куртки и вышла на улицу. День клонился к вечеру. Ева бесцельно бродила по улочкам, пока не наткнулась на группу, разгружавшую уголь у котельной. Молча присоединилась. Физический труд на время заглушил кашу в голове. Потом был скудный ужин — тёплая похлёбка, которую девушка ела, не чувствуя вкуса, просто чтобы было чем занять руки. Новостей от Ренри не было. Сдаваясь, Ева нашла укромное местечко на ступеньках действующего склада, отгороженное от ветра штабелем пустых бочек. Здесь, под тусклым светом одного уцелевшего фонаря, она достала дневник. Страницы мелькали под её пальцами, знакомые и чужие одновременно. Клинические формулы, зашифрованные строки кода, обрывки технических расчётов — язык её отца, которым он говорил со своим творением. Мысли метались, цепляясь за вопросы, на которые не было ответа. Как так вышло, что именно она оказалась на той базе? Что именно она освободила Лекса с помощью плеера, который для него был… чем? Ключом? Или, наоборот, ахиллесовой пятой, точкой уязвимости, через которую до него мог дотянуться Василиск? Лекс, часть сущности которого создавал её отец — ту самую, что отвечала за его лояльность и безопасность для окружающих. Ева остановилась на странице, которая всегда казалась выбивающейся из общего ряда. Здесь не было формул. Здесь царил хаос. Неказистые, наспех набросанные карандашом рисунки вперемешку с обрывками фраз, будто профессор записывал поток сознания, не успевая за мыслями. Лорис присмотрелась. Вспомнила отца за рабочим столом, его сосредоточенное, но нежное лицо. Он был добрым. Заботливым, когда вырывался из кабинета. Но всегда — поглощённым делом, горящим своей миссией. На этой странице он пытался решить невозможное: как обезопасить людей от их собственного творения. Как сделать ИИ не просто лояльным, а «человечным». Слова были рваные, как записки сумасшедшего: «Якорь… нужен закон… привязанность…» Рядом — карикатурный рисунок щита. И тут, в углу страницы, её взгляд зацепился за то, что раньше казалось просто личной пометкой. Рисунок подарка с бантом. И дата — день её десятилетия. Конечно, Эвелин видела это и раньше. Но всегда пролистывала, думая, что это просто сентиментальная заметка в потоке рабочих мыслей. Отец, отвлекаясь от протоколов безопасности, размышлял, что подарить дочке. Теперь же она улавливала странную взаимосвязь, но не могла понять, какую именно. Мысли скакали от одного к другому с абсурдной, но пронзительной логикой. Взгляд девушки скользнул ниже. Два слова, написанные по-английски, прямо под рисунком подарка: «Love Eva» Она читала это с десяток раз. Видела в этом просто признание: «Люблю, Ева». Чуть в стороне, рядом с рисунком подарка и днём ее рождения стоял неприметный крест. Именно его Лорис гипнотизировала взглядом с минуту. Потом что-то щёлкнуло. Мозг, уставший от страха и боли, наконец сложил пазл, который всё это время лежал на виду. Это был не крест. Это была цифра, означающая её первый в жизни юбилей. Love Eva X Воздух вырвался из её лёгких коротким, бесшумным выдохом. Девушка прижала ладонь ко рту, как будто могла удержать хлынувшее в неё понимание. Воспоминания нахлынули не потоком, а одним сокрушительным ударом. Его имя, означающее Защитник. Его поведение. Его необъяснимое, гипертрофированное желание защищать её, даже против её воли. Его мука, когда он не смог этого сделать. Его страх стать для неё угрозой. Это не было простой программой «защитить цель». Это было что-то глубже. Что-то, что заставляло его чувствовать. Слёзы потекли по её лицу сами, горячие и солёные, оставляя мокрые полосы на запылённой коже. Ева не рыдала. Она просто сидела, сжимая в руках потрёпанный дневник, пока мир вокруг перестраивался, обретая чудовищную и прекрасную ясность. Отец решал задачу, как сделать ИИ безопасным. Как дать ему якорь. И он нашёл его. Не в законе или запрете, а в самой сути человечности — в способности любить. Но людская любовь избирательна — невозможно любить абстракцию вроде «человечества». Их эмпатия привязана к лицам, к голосам, к конкретным душам. И этой душой он сделал её. Свою дочь. Своё спасение для мира и проклятие для своего творения одновременно. Протокол безопасности не был просто кодом. Он был именем — не человеческого прототипа Лексара Велидана, но его собственным, данным профессором. Подарок на её десятилетие, сквозь пространство и время доносящий чувства отца, который Ева получила спустя годы, не зная его цены. И который сейчас был где-то там, в одиночестве, разрываясь между заложенной в него любовью и голосом в своей голове, грозившим всё это уничтожить.