(Не)человеческий фактор

Мысль, пронзившая Еву в момент разгадки сущности Лекса была ясной и неопровержимой: она должна найти его. Сейчас. Рассказать ему всё. Слова отца в дневнике, этот провал в защитных протоколах создания Сильного искусственного интеллекта, которым являлся Василиск. Ключевое отличие его и Лекса, фундамент лояльности последнего — всё это он должен был знать. Это было не просто объяснение. Это было оружие против голоса в его голове. Эвелин пыталась связаться через голограф, через патрульных, через Ренри — тишина. Лекс снова исчез. Девушка металась в растерянности по Сан-Жозе, ловя на себе удивлённые и подозрительные взгляды. Она подбегала к случайным людям: — Вы не видели Велидана? Высокого, тёмноволосого? В ответ — качание головой, равнодушные пожатия плечами. Он умел растворяться, когда хотел. В какой-то момент она остановилась, запыхавшись, и осознала, что оказалась на окраине, в неосвещённом секторе у старой промзоны. Над головой, в разрыве облаков, сияли звёзды — холодные, яркие, безразличные. Сам собой вспомнился его голос — тихий и задумчивый, в тот ясный вечер на холме, когда Лекс рассказывал про созвездие Ориона. «Люблю в ясные ночи забраться повыше. Кажется, так звёзды виднее». Ева оглянулась. Её взгляд упал на него — тёмный, молчаливый силуэт самого высокого уцелевшего здания в округе, старый небоскрёб с выбитым остеклением. Его верхние этажи давно были заброшены, использовали только первые, под склады. Но крыша… Ева не раздумывала. Она побежала. Входная дверь была не заперта. Внутри царила гробовая тишина и запах пыли и птичьего помёта. Девушка включила маленький фонарик — луч света, тонкий как лезвие, выхватывал из темноты обвалившуюся штукатурку, груды мусора и зияющие дверные проёмы без дверей. Она стала подниматься по лестнице, минуя этаж за этажом. Дыхание стало рваным, в ушах стучал пульс. Темнота вокруг сгущалась, и лишь редкие лунные лучи пробивались сквозь разбитые окна. Ева не останавливалась. Наконец, последний пролёт, в конце которого виднелась тяжёлая стальная дверь. К тому моменту Лорис готова была выплюнуть легкие, и, собрав остатки сил, навалилась на дверь. Ничего не произошло. Скользнув взглядом к ручке, Ева обнаружила маленький, но безошибочно узнаваемый блок электронного замка с тускло светящимся красным диодом. Рабочий. В этом заброшенном месте. — Лекс! — её голос, хриплый от бега, эхом отозвался в бетонной шахте. — Я знаю, что ты там. Открой. Мне нужно рассказать тебе кое-что очень важное! Тишина в ответ была настолько плотной, что слышно было, как скрипят её собственные суставы. Спустя минуту девушка усомнилась. Неужели ошиблась? Может, он где-то на другом конце базы, в каком-нибудь бункере? И тогда, глухим эхом, из-за двери донёсся голос: — Уходи. Облегчение ударило в грудь, почти болезненное. Лекс здесь. — Открой! Это правда важно! Я не уйду! Ева услышала шаги. Медленные, тяжёлые. Велидан подошёл к двери, остановился очень близко. Она почувствовала его присутствие сквозь холодный металл. — Уходи и никогда не приближайся ко мне. Это не просьба. Горечь и отчаяние смешались с решимостью. Она понимала, что его не переубедить. Тогда Лорис вытащила из кармана плеер. Палец дрогнул над кнопкой, но всё же нажал. Из наушников, по обыкновению перекинутых через шею, полилась тихая, едва слышимая мелодия — первая, что нашлась. Она снова налегла на дверь, прижимая плеер в кармане к электронному замку. Что-то щёлкнуло с тихим звуком. Красный диод мигнул и погас на долю секунды. Но дверь не поддалась — с другой стороны на неё давила встречная, непреодолимая сила. Лекс приложил ладонь к металлу, и она почувствовала его напряжение, будто он не просто упирался, а вступал в прямое противостояние с полем, создаваемым плеером, силой воли и технологии заставляя замок работать вопреки. — Перестань! — крикнула Ева, уже почти не надеясь. — Это действительно важно! Я узнала о тебе! О твоей сущности! Просто открой и выслушай! В ответ — только глухое давление на дверь. Девушка залистала треки наугад в отчаянной надежде, что какая-то частота, какой-то ритм сможет пересилить его сопротивление. Замок то и дело отключался на мгновение — диод гас, и дверь чуть подавалась, но тут же, с глухим скрежетом, снова захлопывалась. Это было проивостояние воли, в котором Ева уступала, но не сдавалась. Слёзы злости и бессилия снова выступили на глазах. — Ты не должен думать, что опасен. Ты не монстр! — кричала Эвелин в стальную преграду. — Ты не чудовище! Это я — дура. Пожалуйста… Её пальцы перелистнули следующий трек. Любимая песня. Абсурдная, жизнеутверждающая мелодия в этом бетонном аду. «Когда и где — неважно. С тобой мы встретимся однажды. Вечно вместе, я и ты — вот и все мои мечты. В начале? В финале? Мы гадать уже устали…» И случилось чудо — или, может, это была та самая частота, против которой его воля оказалась бессильна. Замок отключился не на миг, а с тихим, окончательным писком. Красный свет погас, и тяжёлый запор отщёлкнулся внутри. Дверь подалась, и Ева, потеряв равновесие, вывалилась на крышу, врываясь в мир холодного ветра и бездонного звёздного неба. Она сделала шаг, чтобы подняться, и замерла. В трёх метрах от неё, спиной к низкому парапету, стоял Лекс. Но он не смотрел на неё. Он болезненно согнулся, обе руки впились в виски. Тело сотрясали судорожные, беззвучные конвульсии. Казалось, он пытался раздавить себе череп, чтобы вытащить оттуда что-то невыносимое. Музыка в наушниках всё ещё играла, но её беспечные ритмы теперь звучали кощунственно. Ева выключила плеер резким движением — но было поздно. Внезапная тишина стала оглушительной. Лорис сделала рывок вперёд, протянув руку к его плечу, но Лекс отшвырнул её одним резким, безжалостным движением. Девушка отлетела на несколько шагов и ударилась о кирпичную стену выхода. Боль пронзила спину, но не страх. Она смотрела, как мужчина медленно выпрямляется. И видела — это был не он. Слишком уверенная поза, расправленные с претенциозной грацией плечи. На губах играла зловещая, кривая улыбка. А глаза… Его всегдашние, спокойные фиолетовые глаза теперь пылали неестественным, багровым оттенком, будто за ними горело чужое пламя. — Я не боюсь тебя, — сказала Ева твёрдо и сделала шаг навстречу, стирая дистанцию, которую он только что создал. «Лекс» ухмыльнулся, и звук был скрипучим, чужим. — Наглая девчонка. Я вырву твой язык первым, чтобы ты больше не произносила таких наивных глупостей. — Я не с тобой я разговариваю, — парировала Ева спокойно. — Уйди из него, Василиск. Багровые глаза сверкнули яростью. Взгляд метнулся по бетону, выхватил длинный, зазубренный осколок старого стекла. В следующее мгновение мужчина был рядом, его рука — рука Лекса — с железной хваткой сомкнулась на её шее, а другой ладонью он поднёс осколок к её горлу. Острие дрожало в миллиметре от кожи. Ева не шелохнулась, но не от страха. Она лишь смотрела ему в эти чужие глаза. Её дыхание стало тяжелее от давления на горло, но во взгляде не было и грамма сомнения. — Ты глуп и жалок, — с усилием выдохнула Лорис. — Лекс… никогда не навредит мне. Его пальцы дёрнулись, пытаясь протолкнуть стекло вперёред. Сухожилия на руке Велидана вздулись, мышцы заиграли в судорожном, бессильном напряжении. Осколок дрогнул, коснулся кожи — но лишь поверхностно оцарапал её, оставив тонкую красную черту. Больше ничего. Сдавить горло сильнее тоже не вышло. Василиск издал низкий, яростный рык, полный бессилия. Он оттолкнул девушку — но это было жалкое, неуклюжее движение. Ева лишь пошатнулась и отступила на пару шагов, не сводя с него глаз. — Почему?! — прошипел голос, искажённый яростью. — Поганая девчонка, как ты управляешь им? И тут его багровый взгляд упал на гаджет в её руке. Озарение осветило чужое лицо Лекса жестокой радостью. — Плеер! Давно надо было его забрать! Ева тихо хмыкнула — короткий, саркастический звук. — Ошибаешься. Как всегда. Она посмотрела на устройство - загадочный спутник её жизни, спасшему её столько раз. Лорис всё для себя решила. Не колеблясь, она бросила плеер на бетон и с силой, полной окончательности, опустила каблук на хрупкий корпус. Раздался сухой хруст пластика и микросхем. — Дело не в нём, — сказала Эвелин, пристально глядя в чужие глаза. — Но тебе никогда этого не понять. «Лекс» снова схватился за голову. На этот раз это был не просто спазм, а судорожная битва. Он издал ужасный, нечеловеческий звук — крик Василиска, полный ярости и отчаяния, поливающий её новыми угрозами, которые терялись в хрипе. А затем его тело, как подкошенное, рухнуло на колени. Воцарилась тишина. Только свист пронзающего кости ветра нарушал её на высоте. Лекс поднял голову. Его глаза снова были фиолетовыми — тусклыми и потухшими. Он медленно встал, взгляд метнулся от тонкой царапины на её шее к груде обломков плеера. Голос, когда он заговорил, прозвучал разбито. — Зачем… Ева покачала головой. Она знала. Даже с работающим плеером он не смог бы причинить ей вред. Но она сделала это для Лекса. Чтобы уничтожить последний крючок, за который мог цепляться его страх. Чтобы доказать. — Он больше не завладеет тобой. Никогда, — сказала она, и её интонация приобрела странную, почти бытовую лёгкость, будто они обсуждали погоду. — Я листала дневник отца. Ты не представляешь… — Ты чуть не погибла! — перебил Велидан сорвавшимся на крик голосом, полным собственной ненависти к себе. — У тебя порез на горле. Избегай меня! Беги отсюда, пока можешь! Эвелин сделала шаг вперёд. Он отступил на два. — Я не уйду, пока не скажу всё, что должна. — Как ты не понимаешь?! — Лекс действительно закричал теперь, и в его крике была вся его боль, весь его страх. — Я едва не убил тебя! В следующий раз у меня может не хватить сил остановиться! — Но ты остановился, — сказала она с той же ледяной, непоколебимой уверенностью. — И остановишься снова. Ты никогда не навредишь мне. Я в этом уверена. — Почему?! — его дыхание участилось, стало глубоким и частым, грудная клетка вздымалась в такт этой неестественной, панической гипервентиляции. Велидан не понимал, почему она так уверена, когда он в сам в себе не уверен. — Потому что я не боюсь тебя. Я не обижаюсь и не виню тебя. И тебе пора перестать бояться себя. Он смотрел на неё, будто видел в первый раз. Или в последний. — Ты видимо не понимаешь, — Лекс бессильно провел ладонью по лицу, словно снимая невидимую паутину. — Не знаешь, почему я опасен. Почему Василиск может управлять мной. — Потому что ты искусственный интеллект? — безошибочно ответила Ева. Велидан остолбенел, как вор, пойманный с поличным. Она сразу продолжила. — Я знаю. Мне всё равно. Лекс сжал челюсти. Его последняя догадка по поводу ее наивной беспечности рухнула. Они не обсуждали это, Ева никогда напрямую не спрашивала, однако знала о его истинной сущности. Но с какого момента? — Ты… дурочка? — вырвалось у него сдавленно, почти беззвучно. — Речь идёт о безопасности. О твоей жизни! Ее кажущаяся наивность злила его - настолько, насколько сложное, полуэлектронное сознание способно было воспроизводить подобную эмоцию. Эта слепая, безрассудная вера. Он отступил ещё на шаг, к чёрному провалу двери. — Не убегай, — сказала Ева тихо, но так, что слова прозвучали чётко сквозь ветер. — Если убежишь снова — будешь жалеть. Лекс замер на месте, будто наткнулся на невидимую стену. Стиснул зубы до скрежета. Это не было подчинением приказу. Это была та самая, запрятанная в самой глубине его кода, неведомой технологией переплетённого с биологической основой его существа — неспособность ослушаться, когда речь шла о ней. Но совсем не безвольное рабство в глухом повиновении. Это был выбор. Лекс хотел остаться. Дать себе этот шанс. — Почему… — начал он, и голос его снова стал хриплым от борьбы. — Почему ты просто не оставишь меня в покое? Она смотрела на Лекса, и в её глазах не было ни страха, ни сомнений. Только правда, чистая и беззащитная. — Потому что люблю тебя. Воздух вырвался из его лёгких резким, обрывистым звуком. Взгляд метнулся от ее лица куда-то в пространство, потом снова вернулся к нему, и так несколько раз. И без того частое дыхание окончательно сбилось, превратившись в серию коротких, поверхностных вздохов. Так дышат люди, когда рыдают. Когда боль переполняет и не находит выхода. Но его тело, лишённое такой простой, человеческой функции, могло лишь беззвучно сотрясаться в этом мучительном, сухом спазме. Казалось, Велидан вот-вот сломается от напряжения. Ева медленно подошла. Он инстинктивно сделал движение, чтобы отпрянуть, развернуться, бежать — но она лишь мягко остановила его за рукав. Тяжёлая рука тут же обмякла, повиснув, и всё тело, до этого напряжённое как тетива, сдалось, позволяя развернуть к себе. Девушка подняла ладонь и провела пальцами по его щеке. Кожа была холодной, но она чувствовала едва заметную дрожь. Ева смахивала невидимые слёзы, видела душу за неплачущими глазами, которые смотрели на неё — и видели целый мир. Ей было бесконечно жаль Лекса из-за той ноши, которую он нёс. И Лорис всей своей сущностью желала, чтобы она стала легче. Ее ладонь спустилась на шею и легко, едва заметно надавила на неё — этого оказалось достаточно. Их губы неспешно, словно в замедленной съёмке, соприкоснулись, а веки сами собой закрылись. Это не было похоже на стремительный натиск или страстный захват. Скорее, медленная, осторожная разминка замёрзших краёв двух половинок, которые слишком долго были разбиты. Её губы были тёплыми, мягкими, живыми. Его — сначала холодными, неподвижными, застывшими в шоке. Потом в них появилась живость — ответная, робкая. Лекс не хватал её, не притягивал к себе с силой. Его безвольно опущенные до этого момента руки поднялись, коснулись её талии, спины — и это было похоже на прикосновение к чему-то хрупкому и невероятно драгоценному, что он боялся повредить дыханием. Поцелуй углублялся сам собой, естественно, как дыхание. В нём не было похоти — только безграничная, всепоглощающая нежность и жажда близости, понимания, спасения. Он был её защитником, её проклятием, её подарком и её болью. Она — его якорем, его смыслом, его слабостью и его силой. В этом поцелуе не было ни ИИ, ни дочери профессора, ни жертвы апокалипсиса. Были только они. Две одинокие, израненные души, нашедшие друг в друге тихую гавань после шторма. Лекс впитывал её тепло, её жизнь, как растение, которое тянется к солнцу после долгой зимы. Ева чувствовала, как его напряжение, его ужас медленно таяли под её прикосновением, сменяясь чем-то новым — не спокойствием ещё пока, но возможностью его обрести. Они были спасением друг для друга. Не идеальным, не лёгким, но — единственно возможным. И в этой нежности, на краю крыши под холодными звёздами, они, наконец, перестали быть просто орудиями в чужой войне.