Hunting season for Nephilim

Мир создан из двух половинок единого целого: тьмы и света, ангелов и демонов. Если отнять что-то одно, другое просто исчезнет. А если не отнимать, мир рухнет. Значит ли это, что бытие исчезнет? С незапамятных времен тьма ведет войну против света, но в этой войне никогда не было и не будет единого победителя. Мир погряз в войне. Но это невозможно узнать, не закрепив за собой одну из сторон, а, значит, уже внеся свою долю в неминуемый конец. Все мы тянемся к свету, веря в истинно прекрасное и чистое. Но лишь сильней увязаем во мраке своих желаний, постепенно ставая теми, кого сами ненавидим. Таков мир: понять его не так сложно, как кажется, живя в суете многолюдных улиц, среди благ и псевдоправды. Зачем все мы существуем? Затем, чтобы разрушить все, что сами создали. – Вергилий, я так рада видеть тебя здесь… Голос, отпечатавшийся в памяти еще с детских лет, пробуждает память, что затаилась в глубине сознания – память детских лет, когда близнецы еще не знали о том, что им суждено. Мрак давно окутал душу падшего нефилима, или то, что от нее осталось. Запертый в своем теле, меж жизнью и смертью, словно зверек в каком-то цирке. Только труппа у этого цирка была чрезмерно жестока, особенно в методах воспитания. Ее глаза, голубые, словно безоблачное небо где-то, где-то далеко, там, где тепло и дует приятный морской бриз. Ее волосы цвета заката, что отдает свое тепло всем живущим в грязном и порочном мире, заботясь о них. Ангел, творение неба, которому суждено коротать века, а то и тысячелетия в подземном мире. Можно ли сочувствовать тем, кто сам согласился на такое? «Сожаление – лишь проявление слабости» Шепот, который заполняет мысли, отдаваясь глухим эхом по телу вместо ритма сердца. «Тебе нужна сила...» Эти слова, которые заставляют остывшую кровь кипеть… – Мама… – почти неразличимый шепот, сорвавшийся с обветренных губ, отбился громким гулом от стен, окутывая собой мертвую тишину. «Мама? Ты ей не сын. Ты не Данте. Ты некому не нужен. У тебя нет семьи, Вергилий» Слова, застрявшие в глотке, и сомкнутые до боли зубы. Мрак внутри него давно стал чем-то иным, чем-то, что пробудило в нем инстинкт выживания. В мире людей это посчиталось бы раздвоением личности, или шизофренией, но демонам не присуще что-либо людское. – Я думала, что больше не увижу тебя. Ее голос надрывен и дыхание сбивчиво. Тусклый свет, пробравшийся сквозь выбитые окна, освещает скупую, почти незаметную соленую каплю, скользящую по щеке из-под рыжих локонов. Ангелы не демоны… Но могут ли они плакать? Им присуща человечность более, чем самим людям. Вечные мученики мира людского, проливающие горькие слезы весенним дождем над миром людским: так про них всегда писали в старых книгах смертного мира. Правая рука сильней сжимает рукоять верного клинка, а где- то в груди нефилима, там, где когда-то было сердце, просыпается боль. Боль в груди, что заставляет вспомнить тот момент, когда его мечты были разбиты, разбиты его же младшим братом. «Больно… Как же больно…» К его горлу подкатывает тугой комок, что грозиться вырваться отчаянным криком наружу, криком помощи, мольбы прекратить его муки хоть одним действующим оружием. «Они убили тебя. Предали. Все! Даже твой брат, даже эта девчонка, которую ты спас! Ты спас их всех, а они призирают тебя. Для них ты лишь мусор» Слишком много мыслей, сплетенных воедино с голосом тьмы внутри Вергилия. Кажется, что еще чуть-чуть и неприсущий ему психоз станет настоящим. Только опустив голову к полу старший нефилим может скрыть свои безумно мечущиеся из угла в угол глаза, что с каждым мгновением приобретают истинно пламенный оттенок. Что-то внутри снова пытается показать свое первенство. Животное, что заперто на замок, рвется наружу, грозясь разорвать тело, пленяющее его, на куски. – Вергилий, что… такое?! Мать нефилима чувствует то же, что и ее сын. Кровные узы детей и матерей всегда прочней любых других, они связаны не только генетически, но и душевно. И, быть может, где то в глубинах ее разума и мелькает мысль о том, что это не ее сын, а лишь игра воображения, которая смогла материализоваться. Но она не смогла бы называть себя матерью, если бы не могла отличить своего ребенка он порождения тьмы. «Покажи ей. Покажи, что ты сильней ее любимчика» Условный приказ зверя, которому тело повинуется, как истинному хозяину. Рука Вергилия с привычной для него слаженностью и спокойностью выпускает из сомкнутой ладони левой руки ограненный кровавый кристалл, заставляя его повиснуть, удерживаясь на кончике согнутых пальцев. Тусклые лучи сразу касаются нового предмета обстановки и освещают пол в грязные алые тона, заставляя еще живое сердце Евы замереть. – Вергилий, что это значит? Что случилось? – ее голос срывается на крик, а губы уже не озаряет улыбка. «Видишь, она всегда любила его больше тебя» Зверь внутри знает, на что нужно давить, чтобы заставить уничтожить все стены и замки сдерживающие его. Старший сын лишь скрывает глаза за растрёпанной челкой, которая так необычно выбита из привычной прически. Что остается тем, кто погряз на грани между светом и тьмой? Что делать тем, кого рвут изнутри чувства, не свойственные ни ангелам, ни демонам? Есть ли у нас выбор? Есть ли он у него? – Вергилий, не молч… – Мама, выбор сделан. Вергилий поднимает голову, его губ касается едва заметная улыбка. Пройдя пару несмелых шагов вокруг пентаграммы на полу, он приближается ближе к рыжеволосому ангелу. На лице Евы застыла смесь из страха и немой мольбы. Если бы она не стыдилась вновь взывать к Богу, то молила бы его о том, чтобы все это было лишь ее кошмаром. Неужели ее сыновья оба мертвы? Или же стали демонами, не выдержав груза силы, которой их одарили. Сколько предположений – столько же и вопросов. И ни одного ответа. Ее плечи дрожат, когда она слышит звук металла, а глаза смыкаются, не желая видеть новых мучений, предоставленных ей самими Мундусом. – Он просил передать его тебе… Шепот, застывший во времени, и алый кулон, что касается груди, с небрежно завязанным сзади шнурком… Девушка лишь в порыве хватается за ворот пальто сына. – Мы оба скучали по тебе… Но Данте еще слишком рано сюда приходить. Ева лишь легко улыбается, прижимаясь к груди сына. - Сынок… Ямато давно лежит на полу отражая в своем лезвии двух людей которые наконец нашли то что искали, то тепло которое сможет вернуть им веру в свет. - Я дома, мама… Сильные руки обвили плечи матери и прижали ее крепче к себе. Хоть и один раз, но даже грешнику допустима радость, нежность и доброта. Тьма всегда расступится перед мертвой душой, когда есть хоть единый светлый луч. Хоть один человек, который действительно ждет тебя. «Что ты творишь, идиот! Нам нужна сила! Сила! Она предала тебя! Она…» А когда есть человек которого хочешь защищать… Даже встав против зверя, ты получаешь ту силу, чтобы приручить его. Даже ценой своей жизни. «Пошел ты…»