Мне нравится

      А начиналось всё едва ли последовательно. Что мог обрести бандикут безоблачных настроений, летая птицей свободного полёта? Вариантов масса, но один оказался самым неожиданным – слава. Да, лихой искатель приключений, аналог Фореста Гампа, отбегавший, кажется, во всех уголках земли, обрёл то, чего он совсем себе не желал. Такое «обретение» случается стихийно, как будто нарочно игнорируя подсознательное нежелание обзаводиться именно этим, чем бы оно ни было. Да и не то что бы он был против, только вот жизнь заискрилась в его руках, обожжённых искрами, – и уж как сказать, приятные ли эти ожоги или, может, местами побаливают: однозначных эмоциональных контрастов нет, они норовят сплестись и столкнуться с нами, удариться, точно корабль об рифы, таким способом и накрывая с головой.       И это «одеяло», перетянутое на себя, во всех возможных смыслах его накрывало. В жизнь пришёл ажиотаж, а с ним и чрезмерность всякой активности. Вообще, всё же начиналось с социализации нерадивого Краша Бандикута, чьи похождения моментально начали расходиться по СМИ и даже стали предметом художественных претворений, прежде всего кинематографических. Повторяясь вновь, – и акцентируя на этом особое внимание, – он стал владельцем совершенно неожиданного нематериального обретения. Что бы ему ни думалось насчёт популярности, тягости таковой пришлось встретить лицом к лицу и снести стоически, насколько хватало моральных и душевных сил, ибо внимание общества не угасало ни на минуту.       Такой образ жизни стал для Краша своеобразной игрой: скрыться от корреспондентов и назойливых папарацци, ненасытных в плане сенсаций и вознаграждений, которые им эти самые сенсации сулят; доходило вплоть до того, чтобы маскироваться, притом так, как это делается в стереотипном представлении: длинный тёмный плащ, к примеру, накладные усы и очки с чёрными, как ночь, линзами – безликий инкогнито, думал Краш, однако подумать если тщательнее: рыжий сумчатый, скрывается за счёт «с трудом выдающей его внешность» одежды – кого он этим собирался провести? Дохлый номер. Иногда он искал повод, чтобы обратить все эти мысли в шутку. Социализация же, тем не менее, оказалась для него настоящим испытанием.       Одним словом, планета Земля закрутилась под его ногами, и впервые не из-за итого, что он куролесил по ней вкривь и вкось, придавая таким образом двигательную силу, а потому что вокруг всё закружилось. На сей раз путешествовать повзрослевшему авантюристу довелось абсолютно ново: не стоит ничего предполагать насчёт лимузинов, Краш сразу ограничил себя во всей избыточной претенциозности, «аргументируя» (назовём это так) нежеланием выделяться среди толпы и внимание этой толпы на себя обращать; но водитель всё равно был нужен, ведь сам сдавать на вождение он никак не хотел (не важно, сколько бы уговоров ни обрушивала на него извечно ходатайствующая и хлопочущая Коко). Во всём этом он увидел одну возможность, которой он, к счастью, не был обделён – путешествие. Ему это понравилось ещё тогда, когда вместо водителя была машина времени… и её владелец, чьим творением он с сестрой пользовались «на всех разумеющихся основаниях: всё такое разное, мир так широк, он необъятен и, кажется, до невозможности многообразен. Так разве это было не чудо бывать во всех уголках мира, находясь только в зале, в котором эта машина времени находилась? Внезапно он загорелся этой идеей, понимая: вот он – шанс! Если прежде он был не уверен насчёт этого притока массовой узнаваемости, тогда он смело его принял, приготовившись кардинально изменить свою жизнь, дав зарок, что не пресытится своим «зазвездившимся» статусом (считал, что это в любом случае произошло не по его собственной воле и обладатель должен был быть другой).       Но кто бы мог тогда стать этим обладателем, раз уж мысль такая, как пуля шальная, залетела? Только тот, кто однажды ночью подарил жизнь своему творению, которое теперь стало известно всем. А он сам? Известность Краша – положительного свойства вирус, распространившийся на других, причастных к его приключениям. Для мира он стал одной большой планетой, кою опоясывает множество планетарных колец и озаряют сиянием своим звёзды, – и у каждого элемента сего причудливого Космоса есть своё имя. Узнав о таком, каждый, тем или иным образом с Крашем связанный, среагирует по-своему. Быть может, он задумывался над этим; скорее всего, эти думы пришли только спустя года, когда вся шумиха с титанами ещё продолжала греметь раскатами грома в его голове, окончательно вскружённой его стезёй – приключением.       Он вдруг удивился, понимая, как с этой новой его наступившей жизнью легко было позабыть не настолько, верно уж, давнопрошедшее время, когда ни для кого его имя ничего бы не значило, да и вообще когда он не переставал быть бесшабашным бегуном, которого ноги сами собою несли, а он будто не был в состоянии этот безумный механизм контролировать. Однако жизнь не менее интересный механизм, он столь глобален, что всё, из чего он состоит, не учесть. В этой связи существует память, а с ней – воспоминания. Краш понял, что так его память работает: встреть он самое незначительное, с виду неказистое воспоминание – сиюминутно вспоминает, узнаёт всё, что несёт в себе это напоминание.       И он бы почти забылся с этой новой жизнью, а потому до сих пор про себя благодарен этим напоминаниям, ведь они с силой выдёргивали его из непривычной суеты, с людей перенаправляя взгляд на себе подобных – антропоморфных созданий. Последнее – такое громкое определение; сестра радеет за его эрудированность и пространственную осведомлённость. Родственники. Надёжность, не пропадёшь – где-то внутри непоседливого озорника теплилась эта звонкая мысль.       Но тогда и без её участия он оказался способен самостоятельно понимать своё окружение, особенно с момента тех удивительных, поражающих воображение случайных встреч.