Мне нравится

      С каждым новым днём жизнь в обществе людей увлекала меня вслед за собой, открывая новые грани неизведанного. К этому времени я перестал быть нелюдимым, – ну ещё бы! – по-своему очеловечиваясь, сохраняя при этом состояние, называемое «быть самим собой». Всех этих перемен я никак не ожидал, ну а что они грянут к моменту близящегося на тот момент двадцатилетия – уж тем более не ожидал. Прогулки по заведениям, магазинам, попутно глазея на зрелищность многоэтажных домов, торговых центров, супермаркетов, небоскрёбов и прочих других таких зданий; последние особенно разжигали моё воображение: мне думалось, а не покорить ли одного из этих гигантов, к которым так небезразличны американцы? Если на ум пришёл Нью-Йорк, то воображение, значит, верно ухватилось за эту зацепку.       Я прогуливался по улицам мегаполиса, выбрав для этого удачное время – глубокий вечер, самая пора, когда бдение сестры за всеми моими передвижениями до жути возрастает. Я нечасто так обходился с её осторожностью и заботливостью; вспоминая сейчас, я бросал эти слова на ветер, однако я ни за что не скажу, что не знал и не ценил её участливость в моей жизни. Просто тогда заиграли особые нотки, звучавшие удивительно похоже, – и звучали они в духе авантюризма, так, как это и было, есть и будет. Особенно сильно на меня повлияла встреча с Брио: он наглядно показал своим примером, что не нужно топтаться на месте, копаясь в собственных воспоминаниях, и что тоска по невозвратному – почти пустая трата времени, прожигание жизни, а в ответ будет лишь неблагодарная тишина. Ну да, а что тут говорить: сам живёшь, сам и решай, что обрести, а что потерять, всё равно будет и то, и другое, как бы ты ни крутился-вертелся.       Впервые мне довелось по своему собственному желанию побывать на зрительских местах, в своё удовольствие глазея на всё, что происходит на сцене. Наткнулся мимоходом на громадную и расцвеченную, кажется, всеми цветами радуги афишу (специальный манёвр для привлечения внимания таких зевак, как я). «Шоу «Тайди́го». Всё и Ничего – как всегда, эксклюзивно для вас! Зажигательный дуэт снова на сцене» – и ещё что-то там такое крикливое было, но не помню («не помню» – часто от меня можно услышать, да-да, возвращаться к этому не стану). Не знаю также, как на меня это подействовало, но что-то занимательное я в этом нашёл. Концерт давали уже завтра, так что я мигом приобрёл билет.       Деньги дали мне самостоятельность и возможность распоряжаться (не только ими конкретно, но вдобавок к тому тем, куда, или на что, их направить). Тогда моя слава ещё не разрослась до тех масштабов, чтобы наша небольшая семейка встала на ноги, прежде всего в финансовом плане. Но уже тогда я внимал нравоучениям дорогой сестрёнки о моём транжирстве и расточительстве. Я так пугался этих слов, точно они – заклинания, а она – тёмный маг, разозлившийся на меня, аж до белого каления. Её терпению нет предела; а правда это или нет, выяснять не рискую. В общем, не об этом всём речь.       Какой такой дуэт – я не имел ни крупицы представления. Возвращение – вот что, пожалуй, подкупило моё внимание. Конечно, к этому я пришёл только после осмысления всего увиденного и услышанного. Но это слово – возвращение – сейчас стоит держать во внимании.       По идее, я должен бы описать сам зал, окружение и всякие такие подробности… Разве? Я так не смогу заморочиться, серьёзно. Настолько всё было широким и большим, что моя голова почему-то решила засомневаться: на своём ли она месте? Подобный бред в этой моей голове – норма, так что всё хорошо, без паники. Скажу лишь, что с горем пополам искал своё место, перетолкав массу зрителей, ибо просто неуклюж. На самом деле я так растерянно себя чувствовал, что единственное спасение – здравомыслящий человек в моём сопровождении, точнее, который бы меня сопровождал. Кажется, надо мной сжалились и помогли с поисками. Но зато был огромный плюс: пока длилась вся эта толкотня и суета с поисками, концерт начался сразу, как я усталым ленивцем развалился на удобном сиденье.       Задаётесь вопросом, как я мог пойти куда-то, о чём вообще не знаю? Всё очень просто: беру и делаю, вот так, спонтанно, если так вздумалось, – ничего замудрённого. Тёмно-бордовый занавес начал открываться, разъезжаясь по разным сторонам, зал затопило энергичное инструментальное исполнение с участием ударных, двух электрогитар и баса (целая музыкальная группа, что уж тут думать!). Вау! – воскликнул я, и, кажется, «немного» громко, но я и этого не понял: слишком был увлечён происходящим. У меня сложилось впечатление, что я один такой олух, притащившийся без какой-либо причины, так, лишь бы время чем-то занять. Как мне показалось, все, невдалеке от меня сидевшие, бурно встречали двух ведущих, которых, к великой неожиданности, и я должен быть встретить той же бурей, но вместо того подобрал отвалившуюся в очередной раз челюсть и решил на тот момент держаться роли зрителя, какую я себе и отвёл ещё со вчерашнего дня.       Я не понимаю, как это работает – случайные встречи: они случаются не иначе, как везде! Улети я в космос (для меня это уже дело обыкновенное, не в новинку), даже там встречу знакомое лицо. Точнее, это две большие морды: одна хитрая-хитрая, всегда чем-то промышляющая, вторая чисто звериная, мощная, с диким оскалом. Не томя больше, озвучиваю сам дуэт: Тайни и Дингодайл. А-а-а! Вся разгадка в названии этого шоу (или концерта? так и не разобрался), а то! Знаете, встречаются вещи, которые только с виду очевидны, но ты их в упор не видишь, пока не узнаешь хотя бы малейший намёк, указатель на то, что они значат. Вырядились они что надо, и если бы не знакомые мне морды и голоса, – эти одежды успешно скрыли бы своих владельцев. Верзила Тайни сиял на сцене в бежевом костюме – брюки, застёгнутый на пару пуговиц пиджак с широким воротом, напоминавший яму, – приглушённо-белая рубашка и туфли в цвет костюма. Не сказать, что всё сидело на нём прям впритирку, хотя видимость того, что одежда сидит неплотно даже скрашивала картинку. Старина Динго в плане одежды почти что был зеркальным отражением «двойника», только без пиджака и в клетчатой рубашке цвета осветлённого индиго (прям его цвет, просто добавить одну букву для созвучности), у которой, по-моему, пуговиц тьма – таких вычурных, как будто матовые – и рукава покрывают руку до кисти. Динго предпочёл нынче закрытые одежды, но притом лёгкие в то же самое время.       Дежурной улыбочкой Тайни встречал приветственные аплодисменты; Динго лишь тенью какого-то подобия улыбки принимал страстную зрительскую симпатию. Оба кланялись (несильно так, не перетруждаясь), кивали и приветливо махали руками, широкими жестами привлекая внимание аудитории. Мне точно нужно было привыкнуть к ним… ну, таким: во-первых, на сцене, во-вторых, улыбающихся, что делало их симпатичными (а им это явно было не свойственно, в смысле что они сами к такому бы себя не привели).       – Все эти бурные рукоплескания для вас, дорогие зрители! – торжественно пробасил Тайни. – Нам их, как и ваши ожидания, ещё бы суметь оправдать.       – Пытается оправдаться – суховатым, густым голосом встретил его слова Динго, вяло повернув к нему свою вытянутую морду. – В нашумевшем скандале больше всего он прославился, будьте уверены: кража, угон, вымогательства – как он, по-вашему, попал на сцене?       Умеренный смех прошёлся по зрительским рядам. Первый жанр я точно просёк – комедия, но тонкости юмора всегда остаются для меня недосягаемыми, как звезды в небе. Так, я, вообще-то, играл роль зрителя: меньше комментариев (только там, где нужны) и больше пересказа.       – Не-е! – Хохоча, шутливо отмахнулся громила. – Эти шалости в прошлом. Таким способом я бы сюда не попал.       – Не подавай людям дурной пример: неумело скрывать правду. Не умеешь – не берись.       – А кого здесь обманешь? – Тайни осмотрелся кругом выискивающим взглядом. – Они знают, правда на моей стороне. И вообще, говоря о правде: кто-нибудь её хоть раз в глаза видел? Внимательно посмотрите на меня. Посмотрели? Теперь сравните: захват баржи, разграбление перевозимого груза, максимально маскируя криминальную деятельность и не выдавая позицию. И в каком месте тут мог быть я? – И дружелюбно указал на Динго: – Вот вам и соучастник, получается.       Мне нужно было знать, о чём идёт речь. Хохотавшие и улыбавшиеся в зале явно знали.       – Это лишний раз доказывает, как нелегко быть у всех на виду – деловито подхватил Динго, важно покивав. – Чем больше твой успех, тем больше и недовольство со стороны других. Всегда проще разрушить и отобрать, чем нажить хлеб насущный собственными силами. Сильного можно обдурить, хитрого перехитрить, опытного и умелого превзойти умственно или коварствова – способов куча.       – И одним из них решили воспользоваться – прорычал Тайни, оскалившись, затем сойдя на такой, знаете, недобрый смешок.       – Но чтобы свалить на нас случай государственного масштаба – это причина не то безысходности и отчаяния, не то ущемлённой фантазии.       – Как бы то ни было, теперь мы снова с вами. Ура!       Громкие аплодисменты снизошли с самой верхушки зрительских мест. Они, получается, шли горкой: сверху-вниз, под весьма крутым углом, так что сидящие не закрывали обзор тем, кто позади. Продуманное решение, как и то, что я похлопал вместе со всеми, чтобы органично влиться в массу.       – Остаётся надеяться, что наш авторитет не удалось подорвать – вещал Динго, пытливо озираясь вокруг. – Я думаю, мы не единственные, кто удивился такому стечению обстоятельств. СМИ разносят горячие сенсации так же, как вирусы распространяются по весне. Сплетня и слух – чудовищные обманщицы, заставляющие нас поверить, играя на чувствах и доверии.       – Но по-другому при активной социальной жизни и не поживёшь, так что это становится нормальным: доверять и обманываться. Плохо только, когда каждую оплошность мы в себе оправдываем и прощаем, после удивляясь, почему эта напасть снова оказалась у порога нашего дома.       – Бумеранг легко метнуть…       После этих слов Динго громила Тайни реально кинул бумеранг прямо в зрителей. Все заохали. Повизгивая, кто-то перехватил летящий сюрприз.       – И как знать, вернётся ли он? – Тайни вопрошающе подёрнул плечами, разведя руки в стороны. – Мы уверены в одном: он всегда возвращается. Но если он вернётся не таким, каким был брошен?       Бумеранг метнули обратно. Не долетев до сцены, он развалился пополам, беспомощно упав почти у самых ног выступающих. Напряжённая обстановка; эффектная смысловая подача.       – Где же верить, а где сомневаться? – С хрипотцой продолжил Динго, зашагав по авансцене, так же пристально ловя взгляды зрителей.       Это был их стиль: открытые жесты и уверенные взгляды, но в то же время что-то хищное оставалось в каждом из них. Тайни вонзался в сердца людей своей колющей улыбочкой, которая, кажется, шире всей его морды; Динго отличала такая «полуразвалившаяся», если такое можно вообразить, поза: опираясь на левую ногу, опускает голову набок и водит своим сверлящим взглядом, который как бы ниспадает на вас с самой верхушки воображаемой возвышенности (прекрасно запомнилось, ведь это его фирменное!). Обалдеть! Я ли такое сейчас думаю? Ну да, точно я. Действительно, порой не знаешь, когда верить, а когда очень бы кстати засомневаться.       – Больше всего этим тонкостям предстоит учиться молодому поколению.       – Хотя и твердолобые шкафы могут остаться непробиваемыми, сколько бы ни пытались набраться ума – как бы случайно вкрапил Динго, не обращая ни внимания на Тайни, даже не имея в виду его присутствие. Тот тоже не заморачивался.       – Но зачем ставить крест на людях без всяких на то причин? Разве им не дано ошибиться, так же, как любому другому? Он метнул свой бумеранг, но так уж случилось – не вернулся. Почему бы не помочь?       – Протянутую руку помощи могут откусить живьём и позариться на всё остальное, чтобы по итогу ничего от нас не оставить.       Всё так же нагнетательно, медленной поступью шагал по залу, спрятав руки за спиной. Такая недружелюбная обстановка – не угроза, а только способ навеять её. Мне думалось, что они сейчас реально вытворят какой-нибудь номер, но если их возвращение случилось после какого-то случая с некой разграбленной баржей, то, получается, жалоб на разбой во время концерта не было. В голове у меня был один сплошной бред, потому что до этого я совсем не разбирался в особенностях публичных выступлений и принимал всё, как видел. Как и всем остальным, мне предстояло набираться ума. Похоже, они не всегда придерживались именно такого способа выступления, но я, без всяких сомнений, увидел один из таких мощных и эффектных. Меня несложно удивить. Для меня, наверное, светящее солнце и крутящаяся земля – знания космической величины, если оставить их мне без объяснений, как есть, чтобы я уже ломал голову, как же всё это происходит. Это я ещё не так давно начал забивать себе голову такими мыслями. Раньше жилось проще, но уже хватает ума и соображалки, чтобы понимать: не всё остаётся таким, каким мы это обретает в первоначальном виде. Так что я молча наблюдал, переживая всё изнутри.       Далее предстояли различные сценки и музыкальные постановки. Да, в целом это было шоу-концерт, два в одном, как кофе с молоком. Я расскажу два ярких момента: с чего ни начали, разбавив своё «кофе с молоком» и окончание выступления.       – Возвращаясь к молодости, у неё всегда найдутся креатив и фонтан идей, которые неразумно отставить в сторону только из-за того, что мы вдруг решили усомниться там, где это совсем неразумно. Молодой не блещет опытом, но уже примерно к двадцати годам он способен сформулировать мысль и облачить её в нечто конкретное.       – За неимением средств молодости не удаётся реализоваться. – Как всегда, Динго на подхвате.       Всё забываю упомянуть, что позади них располагался широченный экран, на котором то и дело воспроизводился завлекательный тематический видеоряд, служащий фоновым сопровождением, разнообразя тем самым их выступление. В этот самый момент там показывали белокурую девушку, от ухоженной красотки до неряшливой задиры, воплощения беспардонности и... и нонконфорнимфизма – так, по-моему. Ай! Не уверен, так ли сказал.       – Как вы понимаете, – принял эстафету Тайни, – сегодня мы основательно всмотрелись в картину, которую создаёт то, что мы называем нынешним поколением. Эта тема житейская, всегда имеющая вес актуальности, особенно в случае столкновения нынешнего и предшествующего поколений. Конкретно эту тему мы вряд ли затронем…       – Если только задиристая и энергичная молодость не затронет – подметил Динго. – Пока они не научились подбирать слова и выражения, у них всё на языке.       – Это-то и важно! Мы всегда приветствуем на просторе этой сцены многообещающие затеи и эксперименты, так же, как и открытость (умеренную, конечно).       – Один из таких экспериментов мы сегодня и приготовили. Громкими аплодисментами встречайте юный, но уже остепенившийся талант – стенд ап комик, как она себя зовёт, Никси́на, для вас, как всегда.       Я не просто должен был аплодировать, а орать во всё горло, пока мой голос совсем бы не просел. Встречи не спешили заканчиваться, наоборот, они продолжали набирать обороты.       Холодный цвет кожи, – бескровный такой, можно сказать замёрзший, – тёмная, приглушённая синева волос с отблеском воска, маленькая головушка и непропорционально большие для этой головы и разрезу глаз чёрно-чёрные зрачки; глубокая синева глаз, бездонно на всё смотрящая. Родня дядьки Кортекса – Нина, с такой же буквой «n», только маленькой, на лбу. Хотя бы её я смог отличить спустя года, но перемены казались возможными только на самом дне моего воображения (а оттуда я едва ли что могу достать, при всём моём желании): кожаный топ и такая же юбка – цельный комплект; сгустили черноту колготки в крупную сетку и слегка грязноватые кеды. Заметно подросла, что, так же заметно, её стройнило. Для меня она показалась на сцене незажжённой спичкой, причём раньше я бы про неё такое не смог сказать, –а вот, рост прибавила, так и сравнение нашлось.       В глаза бросалась, ну прямо лезла уверенная в себе деваха. Наплевательское отношение на критику и осуждение – оно сквозило во всём, от одежды до жестов, взглядов, позы и остальных элементов, которые даны нам от природы и развиваются с ходом времён. Причёску тоже подобрала резкую и прямо-таки острую: этакая кучка, умышленно потрёпанная, будто она не уделяет ей никакого внимания – есть да есть, за чем там ухаживать-то? Та же густая обводка глаз, брови, словно стрелы, когда хмурится (более чем обыкновенное для неё действие) – натягивает тетиву, целясь в вас. В лице никаких кардинальных перемен, разве что пирсинг: нос было бы не лучшим для неё решением; она это наверняка поняла и ограничилась только ушами, на которых грозно свисали миниатюрные шипастые шары – ушные булавы, на все случаи жизни.       Стояла ровно и, как я уже сказал, уверенно, широко вскинув плечи. Она как-то сочетала крупицу женственности, а остальное без остатка переходило в отпетого хулигана. Ещё она успела татуировать руки: змеи, друг с другом сплетённые, на обеих руках, извергающие из пастей смертоносный яд. Узенькая полоска губ в чёрной помаде (хотя так отражался свет, как если бы это был гуталин). В общем, я опять пророс, вместо отпавшей челюсти подвергнув себя внезапному риску потерять глаза: вывалятся и покатятся… куда глаза глядят, ха-хах! Этот юмор, кстати, и есть её конёк.       Ведущие ушли со сцены, передав ей в распоряжение стойку с микрофоном, а с ним заодно и всё зрительское внимание.       – Всем добрый вечер – поприветствовала она, немного суховато и невыразительно, хотя жест был бодрым и уверенным (искусство выступления и особенности стиля – всё как всегда: то, в чём я ещё совсем не разбирался), – хотя, услышав такой голос, многие напрягаются, ожидая не самых приятных известий. Это не моё собственное мнение, я часто, даже очень часто слышу мнения со стороны: их я и буду примерно с той же частотой озвучивать. И самым первым пойдёт не столь позитивное; цитирую: «Я слышу не иначе, как человека, только что пережившего зверское похмелье».       Признаться, это один из немногих моментов, когда смех сам, кажется, независимо от меня вырвался наружу, как кашель или звонкое «Апчхи!». В остальном, заходя немного вперёд, мне долго приходилось разбираться, что к чему, чтобы до меня доходили её лавины шуток.       Тем же временем, зрители посмеялись, встретив эти слова Нины аплодисментами.       – Спасибо, но я бы не стала сильно радоваться, считая это комплиментом. Не всегда все настолько меняются по мере взросления, чтобы с трудом узнавать эти перемены. Словом, как вам такая оценка моего голоса – то, что всегда при мне и на слуху у других, м? Это фиаско! – С долей возмущения брызнула Нина. – Что же оставалось? Общаться жестами? Предусматривался такой вариант, но когда дело дошло до всяких абстрактных понятий, я поняла простоту и доступность слов. Вы очумеете, если попытаетесь, хоть даже на один день, отказаться от слов. Как насчёт беззвучного стенд апа? – провокационном тоном обратилась она. – Да, согласна, такое предложение поступит разве что от человека, «… только что пережившего зверское похмелье». Сыграем в шараду, чтобы не скучали, ну-ну.       Мне это начинало чертовски нравиться! Всё вкусное было ещё впереди, и мне поскорее хотелось попробовать всю кухню Нины, которую она приготовила.       – Жизнь у вас, тут, в большом городе – аж в целом мегаполисе!– таким маленьким людям, как я, вскружит голову до потери сознания. Тут считаю нужным немного начать с себя, чтобы потом не возвращаться.       Набрав побольше воздуха, оратор приготовился вещать в массы.       – Я, обойдусь без имени, оставалась в тени одного человека – своего «дяди или отца», до сих пор не знаю наверняка, – внешне, в принципе, по сравнению с тем временем, не изменившись. Говоря вкратце о нём, этот человек с самого начала хотел перекроить меня на свой лад; уже тогда поняла, насколько он радикален в достижении своих целей. В это трудно поверить, но росла я весьма доброжелательной и миролюбивой. Что, не верите? Да у меня ж это на лице написано!       Юмор сыпался обильно. Про то, что «на лице написано», я въехал спустя лишь пару минут. Я чего-то не обратил внимания: она показала на свой лоб. Да, точно.       – Есть на свете такое место, по названию граничащее со сказочным миром, в котором мы растём в детстве – Академия Зла. Насколько вы можете понимать, это образовательное учреждение, однако по ощущениям оно на все сто процентов – интернат. В моём случае, эта академия – полная противоположность институту благородных девиц. Вас учат всяким мерзостям, обучают искусству пакостничества и соответствующим образом воспитывают (и обращаются по-скотски, шибко там не обольщайтесь) – такое вот образование вы и получаете. Исключения бывают, даже в месте, которое целенаправленно портит вас и стремится к вашему моральному разложению. Ну, например, местные злыдни на удивление эрудированы, а в сочетании с оборудованной территорией академии получается очень даже положительный результат. По факту у меня был мерзкий, испорченный характер, но вместе с тем и достойное техническое образование. Первое чудо техники показал мой «дядя-отец».       Она приподняла руки и, повернув ладони тыльной стороной к зрителям, показала угрожающе выглядящие перчатки, затем сама оценивающе начала на них глядеть, как бы анализируя носимое.       – Практичные, удобства хоть отбавляй, не жмут… ну, если в них только ничего живого не трогать.       У меня мурашки малость по телу пробежались. Она вдруг двухзначно так поглядела на зрителей, и тогда у меня создалось впечатление, будто она нашла меня среди остальных, как снайпер ищет цель. Жутко было!       – С виду это обыкновенная кожа, но рентген быстро разоблачит обманчивую структуру. Поверьте, такие открытия – не то, что имеет жизненную необходимость, особенно если вы помните это с детства. Так мой заботливый папик (или, опять же, дядя) сделал свой первый вклад в мою испорченность. В детстве, – как я уже говорила, в мире сказки – мы и ведём себя по сказочному наивно и мило. Моей непреодолимой страстью были животные: обнять, погладить, приласкать – это абсолютно естественное желание. Вот эти «кандалы» хитро сработались, и если бы я это тогда могла понять: не рассчитаю силу, с которой сжимаю пальцы, могу удавить любое создание. Опыт был печальным, что уж сказать: в детстве не знаешь, не понимаешь, но всё равно делаешь. Искалечив собачек, кошечек, белочек, всякого рода птичек и прочей живности, я вообще боялась к ним подходить, а их милый вид заставлял меня рыдать водопадом слёз. Ничуть не лучше было, когда таким же образом я не нарочно их убивала. Да здравствует сломанная детская психика; как хочешь, так с этим дальше и живи. Круто!       Я по-новому знакомился с Ниной: всё-таки, она меня не видела, я потом в этом убедился; это был своеобразный диалог, в котором участвовало много-много собеседников, только они ничего ей не отвечали, они сами делали выводы. Здесь не нужна была обратная отдача: она видела, как всё происходило, без всяких слов. Я проникся уважением, ведь сквозь боль человек смог вынырнуть из пучины своих бед и страданий вместо того, чтобы просто сдаться и бросить затею, кажущуюся бесполезной, отвечая миру неутолимой агрессией и желанием изничтожать всё живое.       – А теперь самая важная в этом монологе часть. Я не спешу делать умозаключения, попутно поливая грязью обидчика своего прошлого – самого близкого мне человека в этом мире. Пока не набираешься ума, совершаешь всякие идиотские поступки, на почве гнева и раздражительности принимаешь поспешные решения и видишь только в рукоприкладстве спасение от всех навалившихся бед всего-то из-за того, что результат не заставит себя ждать. Но кулаки – это не панацея, наоборот, чаще всего они в обратную и прилетают. И представьте, если бы прилетели мои – ещё раз показала. – А? Как оно? Меня бы нокаутировало на пару лет, если не меньше. Вот эти оковы детства – лучшее напоминание; тут даже можно поблагодарить того, кто с самого начала осознанно портил меня. Как известно, всё удивительное рядом. Мы слишком однозначно воспринимаем мир в цветах: вот чёрное, а вот белое и никак по-другому.       Мне уже тогда довелось оценить её талант. Уверен, она рождена для сцены. Всё, что нужно, – время, чтобы набрать необходимые знания и навыки. Хотя она уже их набрала, их стоит только отточить и сделать такими же острыми, как её тонкие бровки; с той же остротой глядят на этот мир её глаза, и я наконец-то понял причину этой враждебной остроты. Да и раньше подозревал, но никаких объяснений не было, – вот я и сидел, развесив уши. Со мной она вряд ли бы откровенничала так смело и уверенно, как на сцене. Я удивился, что количество слушателей напрямую влияет на степень её открытости и на желание раскрыться, не опасаясь, что о ней могут подумать.       Уверенности у неё хоть отбавляй: прямая стойка, голова подаётся слегка вперёд, чтоб взгляд охватывал всех присутствующих, жесты интенсивные и энергичные, любопытные покачивания телом – её нескучно слушать; человек не пришёл просто рассказать историю своей жизни, зная, что далеко не всем она интересна, но, если грамотно подать, можно повести за собой толпы. Теперь она не давала поводу зрительскому взгляду скучать, зашагав по залу, притом ни разу не повернув голову назад: зрительный контакт не прерывался. Не могу не повторять, как приятно слушать её и смотреть на неё. Эта совокупность позволяла добиться успеха, и это при её-то внешности… хотя чего это я такое говорю? Как по мне, её успех перебил все предрассудки, касающиеся внешности.       – Раз уж мне сегодня выпала возможность говорить от лица молодых, я инициативно возьму эту роль в свои руки. Своего рода представитель, не? Небольшое продолжение коснётся моей нынешней жизни в разгульных штатах, среди небоскрёбных высот колосса Нью-Йорка. Не стану вдаваться в предысторию, которая привела меня в ваш город, – да и в вашу страну, кстати говоря, – но здесь мне предстояло осилить дюжину испытаний. Вы уже сами понимаете, что меня поджидало? Со времён искажённого детства во мне ничего не изменилось. В большинстве своём я сейчас буду говорить о вас – людях штатов, таких разных и необычных. Первая ваша особенность встретила меня буквально с порога… – призадумалась, вопросительно глядя на зрителей. – Хотела сказать дома, но его там не было в принципе. Я никак не могла ожидать того, что стану приёмным ребёнком. О как, да? Меня-то! Ещё раз присмотритесь, повнима-а-ательней – надавила Нина, сощурившись, вызвав лёгкий смешок у некоторых из числа зрителей. – Вот только не говорите, что ничего такого нет, а? Типа, всё чётко. Да ладно, вы всё равно так, наверное, и думаете. Представьте: удочерить порождение Зла. Как вам такое? Точно не подарок. Особенно в глаза бросаются два бобровых зуба. У меня ещё дефект речи был, свистела, как суслик. Могу вести матчи по регби на стадионах: свисток всё равно не нужен, он всегда с собой, когда хочешь – засвистел.       С каждым разом уровень пилотажа возрастал. Меня согревала мысль, что эту Нину почти невозможно обидеть или вывести из себя оскорблениями, а тонкие подколы и вовсе приветствуются с распростёртыми объятиями. Для пущего эффекта, к своим словам она прибавила мимику: насупилась, «скукоживая» черты лица и произнеся с звучным свистом: «Мама, папа, купите мне «Лего», хочу строить плотину!». Даже меня хватило, чтобы понять тонкость и одновременно простоту её юмористического выпада.       Я сказал «эту Нину», между тем. Да, я не оговорился: настолько уж она стала другой Ниной.       – Для кого-то стать приёмным – психологический барьер, который преодолевается чуть ли не полжизни, если, конечно, ребёнок сам не сбежит из семьи. В эту же копилку идёт родительское внимание, а в семье, в которой я оказалась, их было трое. Энтузиасты, что я скажу. Но они были примером того, как мне предстояло жить в окружающем меня мире. Неоднократно приходилось слышать, что то и дело в их адрес летело «Они не могут иметь своих детей» и всё тому подобное. Слишком взрослым быть невозможно, на мой взгляд, всё равно что-то детское в их поведении проглядывает, если дело вообще не касается инфантилизма. Примерно такое я и наблюдала каждый раз, когда им такое говорили, притом не глядя в глаза, а, как обычно, за спиной. «Лечение» болезни было элементарным: они привыкли, а в силу сплочённости и жизнерадостности воспринимали уже как должное, типа это норма, так должны говорить. Я относилась к этому предосудительно, думала, что они проявляли слабоволие и трусость. Затем эти же тухлые овощи полетели в меня, прям как по заказу. Я их вовсе не понимала, когда они решили зачислить меня в школу. Подать на растерзание хищникам – так я это воспринимала. Пришлось пройти всё заново, только в нормальной школе. Академия – не берите в голову, уверяю, это просто для звучания – «Школа Зла», больше похоже на название сериала.       Она взяла микрофон, отсоединив его от держателя       – Для большего удобства – пояснила она. – Не сломаю, всё под контролем, сжимать предметы в руках должным образом я давно как научилась.       На экране появилась заставка с видом на двор академии, покрытую мраком, попутно захватывая такой же мрачный замок.       – Собственно, если мы можем пересилить любую напасть, мы однозначно окрепнем, учтя горький опыт. Молодые особенны тем, что им всегда есть что сказать и они в большинстве своём могут сказать, ибо последствия не окажутся для них столь плачевными, как это водится в обществе зрелых людей. Шуточки про бобра, кролика, «Нинка, вот тебе морковка, грызи в удовольствие, каротин – вкусняха!», «А что это на лбу? «Эм-энд-Эмс»? Почему не дописала-то?» – просто мечта для любителя издёвок. Конечно, взрывы конфликтов были неизбежны, а с ними и моё «торжественное изгнание». Затем чудом каким восстановили. Вытерпела, собрав волю в кулак. Уже меньше горечи я встретила в университете, на кафедре лингвистики. Там мне предстояло, уже будучи подростком, переосмыслить всю свою жизнь, от альфы до омеги. Шуточки обрели большую колкость и пронзающую насквозь остроту. Тогда ещё с взрывным характером, без драк я просто не могла решать такие моменты, что губительно сказывалось на престижности университета. Ещё интереснее состязаться с молодёжью: в ней через край хлещет конкуренция, разбрызгивается повсюду, на всё, что только возможно. Со мной неоднократно возились психологи и даже психиатры, но решающий вклад совершили не они. Удивительно было вообще найти отклик и сострадание в обществе людей, к которому я никогда не была готова. Школьный опыт этого не показал, а вот университет преподнёс мне светлые умы, полные всяких затей. Так мне и протянули руку помощи, хотя я бы от неё отказалась, принципиально, но мою беду слишком хорошо понимали, чтобы бросить меня, как мешок с мусором, и оставить тухнуть в мусорной камере. А ведь это могло произойти. Другой случай был на одной из конференций на тему будущих профессий, кем каждый студент хочет стать в дальнейшем. Вернее, дело уже было после конференции. Все по-конски ухохатывались, представляя меня на различных должностях. По их меркам, лучшие вариантами были: сторож, вышибала (плюс фейсконтроль), ну а в самом радужном раскладе – телохранитель. В их глазах во мне не было ни капли женственности. Я была просто в шоке! Не удивлюсь, если они думали, что в этих хлипких ручонках – подняла руки, согнула и напрягла мышцы, как это обычно делают перекачанные мужики, – скрыта титаническая сила. Я увидела, как этот миф начал работать. «Кандалы» сыграли в пользу этого мифа, и в итоге меня просто обходили стороной. С моим отношением к окружающим, я реально это оценила. Только так мне удалось достигнуть условной такой стадии самоконтроля, при котором я не становилась пороховой бочкой: чуть попадала искра, и всё тотчас взлетало на воздух. Не скажу точно, когда наступает момент, позволяющий нам безболезненно допускать всякого рода насмехательства со стороны других; перво-наперво, это вопрос нашего собственного восприятия: если срываемся и бурно реагируем, мы даём слабину, ибо только на этот эффект рассчитывает потенциальный раздражитель (курс психологии, во как!); вторая часть зависит от нашей способности обратить негатив в шутку, вообще невзирая на тяжесть насмешки, прилетевшей в ваш адрес. И, знаете, как-то само собой ко мне шли мысли о профессии будущего. Были соображения о том, куда можно устроиться с такими внешними данными. Новости, допустим.       Опять, скукоживая черты лица, зашепелявила:       – Экстренные новости: сегодня за чертой города прорвало плотину. Эксперты ведут следствие по делу об использовании местными бобрами некачественного стройматериала. Строителей будут привлечены к судебному разбирательству по делу о некачественном выполнении строительных работ.       Без её специфической подачи звучало бы как минимум странно. При всём том, что половина зала выпала, она быстро произнесла:       – Ладно, не смешно. Другой вариант был чуть поближе – погода. Допустим, в новостях моя физиономия не оказалась, но тут же переходят к рубрике о погоде, – а тут, всё-таки, я – громко озвучила Нина в сопровождении резких, взрывных жестов. – В лохмотьях пугало, вещаю: за чертой Нью-Йорка без дождей, солнечно и тепло; благоприятные климатические условия положительно скажутся на плодородии почвы, посевов и пшеничных полей. Рубрика спонсируется сообществом аграрников «Земляки» и сетью модных магазинов «Деревенщина».       За всё своё выступление Нина ни разу не выдавила даже самую приторную улыбочку. Я познакомился со странным для себя стилем выступления: за счёт серьёзности и игнорирования смехотворного эффекта собственных шуток создаётся уникальный комедийный оттенок. Выступающий как бы не забирает комедийный эффект на себя, он целиком передаёт его зрителю. До такого дойти, да ещё и для меня – хвалить не перехвалить себя! И если бы я только мог передать всё это так, как говорила она, эх! С этого её выпада, про прогноз, я удавился смехом, держась за живот.       – Все уверены, что меня и рядом не может быть с понятием «шутка», а тут мне далось целое искусство. В плане успехов себя, правда, лучше не переоценивать, да и других слушать с осторожностью, взвешивая все proи contra. Хорошо работает тактика, когда ты особо не даёшь себе отчёта в собственной деятельности. Да, это рискованная рекомендация, но по молодости она работает на ура. Мне ещё многому учиться, но этим я и собираюсь заниматься в дальнейшем. В худшем случае воспользуюсь своим образованием, – ехидно подмигнула – то есть никак. Шутка, буду практиковать стенд ап за рубежом. Съезжу, например, во Францию, выступлю публично, расскажу о вреде заплесневелого сыра, даже откопаю липовые документальные подтверждения – классная затея, для такой бы жить. И вот что удобно в этом современном жанре – динамизм: можно скакать с темы на тему, но лучше, чтобы мысль плавно перетекала из одной в другую (полезное приобретение, как на сцене, так и в жизни). Во многом Нью-Йорк ассоциируется со Статуей Свободы – могучей такой, величавой. Да? Но интересен исторический аспект: подарок Франции. Вам.       Выдержала многозначительную паузу, чуть наклонив голову. Мне тотчас напомнил этот взгляд дядюшку Сэма: казалось, она вот-вот выставит руку вперёд и исполнит тот самый его жест, которого так не хватало.       – Подарок. Да, он имеет историческую основу, так что поэтому в руках у неё скрижаль, а не багет или бутылка дорого старого вина. Может показаться, что я позарилась на историческую ценность, но, ребят, это стенд ап, не забываем, пожалуйста, мне же не нужно сегодня это повторять? Конечно, я понимаю, это ваше вековое достояние и нет ничего зазорного, что страны дарят друг другу подарки. Гюстав Эйфель ну очень уж постарался, да? Открытие в тысяча восемьсот восемьдесят шестом, – и сейчас какой? Как минимум двухтысячный, а? И даже целый островок Гюставчик приискал – остров Свободы, откуда нынче открывается эпичный вид. Да конечно, все мои стереотипно-национальные шуточки просто меркнут перед таким величием! Краше всяких слов сделанное на славу дело. Символ независимости, стоя одной ногой на цепях – вот это уж точно про меня, и не только про меня. Символ притязает тем, что сохраняется с ходом времён. «Новый колосс» Эммы Лазарус выдался таким же могущественным, как и сама статуя.       Текст вывели на экран. На фоне острова, с видом на морской простор, окружавший остров, гордо стояло могущество по имени Свобода. Она прочла текст наизусть:              

«Оставьте, земли древние, хвалу веков себе!»

      

Взывает молча. «Дайте мне усталый ваш народ,

      

Всех жаждущих вздохнуть свободно, брошенных в нужде,

      

Из тесных берегов гонимых, бедных и сирот.

      

Так шлите их, бездомных и измотанных, ко мне,

      

Я поднимаю факел мой у золотых ворот!»

      

      – Сейчас, мне кажется, обретя эту свободу, меньше задумываемся о том, чтобы оставить что-то памятное, запоминающееся, не для одного поколения. Всё же, это ещё не стало такой бедой, о которой стоит беспокоиться, но иметь в виду в любом случае надо: воспитать вам – взрослым – нас – молодых, ещё зелёных… ну и красных, фиолетовых, жёлтых и-и-и в какие мы там ещё цвета красимся? Вся цветовая палитра, короче.       Волна аплодисментов захлестнула сцену, чуть не снеся собой выступающую. Я тоже не скупился на яростное рукоплескание: либо я ничего не смыслю в юморе, либо мне очень-очень понравилось и я высоко оценил её талант; конечно, я отдаю предпочтение второму, ведь первое не настолько ограничивает меня в своём мнении. Все мы принимаем собственные решения, исходя из того, как живём и с кем поддерживаем связи.       – Мы прошлое помним и не забываем, просто нам нужно периодически напоминать. Ну вы же понимаете, правильно? Не всё ж в жизни молодой только грусть и страдания, есть ещё и приятные, солнечные моменты. За жизнь познаёшь всё в той или иной степени, и важен баланс – штука такая интересная, когда соблюдается относительное равенство: и того немного, и другого, и всё это в итоге сочетается, сливаясь в одно целое. Вы скажете, что безрассудно говорить за всех, или от лица того, кого представляешь, и делать такие громкие заявления. Так на то мы и есть в вашей жизни, разве нет? Возникает дисбаланс, диссонанс, – и вот вам уже нет покоя, нужно вытаскивать нас из очередной грязевой лужи, в которую угодили. Патронировать – это по вашей части (всё это время я сейчас обращалась к старшему поколению). Мы же более испытатели, экспериментаторы, ваше дело хлопотать по балансу. Это моё краткое представление о том, как этот социальный механизм работаетв принципе. Но ещё и утрирую, так? Ведь распределить все роли для всех – Сизифов труд, мы ж тут все индивидуальности сидим; то, на что у вас в Штатах вообще попробуй посягни, ага! Понятие тоже не менее интересное, и с ним всегда по-разному живётся: ты архитектор, инженер, водопроводчик, певец, скульптор – личность; писатель, поэт, баснописец, художник – о, тем более! Ты убийца! – воскликнула она вдруг, создав внезапный такой контраст. – Но и ты личность. Один стенд апер на этот счёт нешуточно меня так напугал. И хотя я сама кого хочешь одним своим видом до смерти испугаю, ему удалось этого добиться словами. Ты, говорит, точно людей смешить хочешь? Уверена? Подумай. Теперь получше подумай. А сейчас ещё лучше, чем до этого, подумай. Фактически, он заставил меня пережевать одно и то же сто раз, и он был уверен в том, что спрашивает. Дальше в его словах собрались отрывки со школы и с университета. Ты знаешь такую эмоцию – смех? А радость? Философствовать чуть ли не начал! Деваха, взгляни на себя: хладнокровная, тебя коснёшься – холодом обдаёт, как пурга на северном полюсе. Глыба льда на сцене, встречайте! Как мы тебе минусовую температуру на сцене сообразим? «Стиморолс» рекламировала? Которой такой, ну, с ледяным вкусом… Ты с людьми другое, кажись, творишь, не? Миниатюрная копия Майкла Майерса: вот тебе нож, вот тебе его фирменная хэллоуинская маска – вперёд, навстречу приключениям! Воплощение Зла. О, иногда язык за зубами – жизненная необходимость. Узнал бы, где я училась, вызвал бы ФБР, можете не сомневаться. Но молодость не знает покорного молчания, вечной опаски за резкость, порывистость и неловкость тех или иных слов, движений и поступков. В Штатах много свободы. Да, я считаю, свобода – вполне исчислимая величина; её количество приравнивается к количеству возможностей, а здесь их у вас пруд пруди, только успевай при счёте пальцы загибать. С последним в моём случае стоит соблюдать особую осторожность. Нью-Йорку развития и процветания, а ещё побольше юных умов, часто бесшабашных и бездумных, – но такими они и должны быть, это естественно, а потому – нормально. Не забывайте о таком интересном свойстве, как баланс, я его сегодня уже упоминала.       Вспомнил ли я всё её выступление? Очевидно, нет, далеко не всё, но прекрасно помню, что ни на минуту не приходилось скучать, слушая, как каскадом разворачивается на моих глазах одна мысль за другой, а ещё как одна вытекает из другой… Все эти трансформации вскружили голову! Я покидал зал с душком лёгкой эйфории. Это было единственное крупное выступление по программе шоу двух энтузиастов. Было ещё много чего, и я запомнил только миниатюрную постановку. Учитывая, что сцена у них оборудована по-особенному, а именно – декорации менялись в каждой секции, которые, в свою очередь, менялись при вращении; и вот, с таким подходом поведали историю некоего разгильдяя и тунеядца (в общем-то, меня показали); в эту роль изумительно вжился Тайни: без грамма знаний и личного опыта, он заглядывал в различные места, не то заведения, не то заправки… ах да, действие разворачивалось под палящим солнцем Дикого запада. Второстепенные роли отыгрывал Динго, что особенно меня впечатляло: я видел его актёрские таланты, мастерство перевоплощения – и по времени (надо же было быстренько всё это делать, пока меняется место выступления) и по качеству, то есть как сильно актёрские образы друг от друга отличались. Я видел в нём маниакального пиромана, психопата, желающего сжечь весь мир и устроить ад на земле… а тут он нашёл другой способ выпускать пар своего горячего характера. Впервые увидел его не только коварным и злобно улыбающимся, но были и другие улыбки, вполне дружелюбные и безоблачные, но как-то он всегда их так подавал при разговоре с главным героем, – простаком, открытым болваном и непроходимым недотёпой – что я всё равно испытывал некоторое недоверие. Признаю, у Динга выдающийся талант на сцене, очень был за него рад. Хм… А вот факт моего присутствия на их шоу не очень-то и порадовал его.       Я переговорил с ними с глазу на глаз после шоу. Звучит как-то по-деловому, будто я обсуждал что-то такое сверхважное – нет, я просто выпендриваюсь, хотя бы сейчас, потому что никто не упрекнёт. Я ждал их возле входа, узнав, что их автомобили стоят на задней парковке. На парковочную зону охрана не пустила, так что торчал возле въезда, как нищий, ждущий, когда ему что-нибудь перепадёт на пропитание… Ну, внешне я так, конечно, не выглядел. Но то что я такой нарисовался ночью – вот это, да, мне на пользу не сыграло. Было глубоко плевать, я настырный и назойливый, когда это нужно.       На меня пёр тот же гигантский шкаф (доставка мебели), облачённый белой майкой да белёсыми шортами. Сразу было видно, громила Тайни предпочитает свободную одежду спортивного типа, хотя раньше-то на нём всего и было… Ну, это всем, думаю, известно, – так что тьма одежд, их цветов и фасонов в современном мире предоставили ему громаднейший, как и он сам, выбор.       Моё появление для него было неожиданным, тут ни думать, ни гадать, как говорится. Я хотел навязаться к ним в компанию ещё на сцене, но как-то не удалось, поэтому притащился сюда. А всё просто: я спросил случайных людей, из числа зрителей, где они сейчас могут быть. Оказывается, об их жизни и общественной деятельности многие очень даже хорошо осведомлены. Увидав меня, он затейливо и по-зверски расхохотался, широко раскинув свои ручища. Меня всего переклинило внутри: душить сейчас будет, и даже если эти объятия будут дружескими, всё равно в итоге задушит или переломает до такого, что никакой костоправ бы мне не помог. Пострадала только ладонь, которую он так же зверски, как и его улыбка, сжал.       – Вот так сюрприз, а! Здорово, рыжий! Ты тут каким боком вылез, м?       Я долго думал, с чего начать, но Тайни оказался уж слишком общительным, чтобы дать мне время для выбора темы разговора. Я в толк не взял его публицистичность: он же у всех на виду, на сцене! Почему меня удивила его разговорчивость? Я по привычке жду негатива в свою сторону: всё-таки я их злостный обидчик, так у меня ещё смелости хватает напрашиваться на щедрые побои, но даже понимание того, что я люто им насолил, ни капельки не мешает элементарно со мной заговорить и даже, как в этом случае, пожать мне руку.       – Да вот, увидал знакомые лица и… – стеснительно начал я, разжевав все слова, как никогда прежде не делал. Было неудобно видеть на себе этот взгляд: тонна интереса, все горят; он что, с самого начала дня ждал встречи со мной? Я был в этом уверен, не знаю, так ли это на самом деле.       – А к нам-то как попал? Пригласили, что ли?       – Всё сам, дружище – позволил себе – как это там? – фамильярность, так сказать, с самого порога нашего разговора. – Веришь или нет, случайно наткнулся, мимоходом.       – Ну, случайности я знаю, – оглушительно присвистнул он, энергично покивав и уперев ручища в бока – только вот не сильно им верю.       Я недоумевающе посмотрел.       – То есть? Думаешь…       – Всё так и должно было быть!       И засмеялся во всю глотку, похлопывая меня по плечу. Мда, на сцене он был поспокойней… Но я жутко стал обожать нового Тайни, опять же, беря во внимание, что я был для него как прыщ, то и дело там да сям выскакивающий на коже и чешущийся так зверски, как он смеётся или рычит. Ничто не мешало этот прыщ выдавить, с такой-то силой!       – Да ну?       – А чего, нет, хочешь сказать?       – Я знал, что иду туда, куда надо.       – Ну, Динг, конечно, скажет обратное.       Это была единственная часть разговора, на которой мы слегка зависли и не продолжили. Но она у меня отложилась в голове, с момента, как я услышал от него, причём он сказал это с сомнением, томно промычав и отведя взгляд куда далеко-далеко, вверх. Не отвлекаясь, мы резко сползли к теме в духе «Как нынче поживаешь, браток?». Уж слишком внезапно общение сложилось столь позитивно и по-приятельски. Он поведал своё, я тоже не скромничал, зная, что моя популярность не сильно раздосадует его. Оказывается, их дуэт не просто сценический, всё у них сплелось абсолютно жизненно.       – Не знаю, что было бы сейчас со стираной Дингом, если бы не я. Те, кто его хорошо знают, удивляются, как я вообще такое смог устроить совместно с ним: характер тугой и, говоря в открытую, скверный, злопамятный, а хитрый-то, у-у-у! Хоть раз насолив ему, прощения можно не ждать, не дождёшься. Проще прожить всю жизнь, как она есть, чем надеяться на примирение с ним. Ну, я-то тип тот ещё, крепкий орешек, знаешь, меня трудностями не испугать. – Заливисто расхохотался (кажется, земля тряслась под ним, и я вместе с ней). – Кем я только у него не был, как только не называл, но сильной руганью никогда не пользовался. Он на самом деле, так тебе скажу, интеллигент-изгнанник – так он это называет, но могу и ошибаться. Когда о нём говорят, –терпеть не может, обсуждают за спиной, перемывают кости – готов Цербером кинуться и в бараний рог скрутить. Короче, мне этот зверь просто вкатил! Я укрощал змею! В любое время могла травануть, – а я всё равно за своё, упёрся, как баран. Бесился, из шкуры вон лез, но проходит время – втягивается, нюхает пороху, потихоньку так, да поумнее поступает, не как я, нахрапом (да ещё и добавки прошу!). Он слонялся где-то в Техасе. Зависал в ремонтном боксе, по старой памяти возился с авторемонтным делом (былые время, во время самых первых гонок, он потом так разговорился, что я только и успевал слушать да запоминать). Получал гроши, объём работ – завал полный, даже сверхурочные (в боксе-то! я ушам своим не поверил), интенсивный и протяжённый график работы – короче, «очень любил» свою работу, мечтал прям с пелёнок. Так и не хочет делиться подробностями: как попал, что делал до встречи со мной. И ты, коротыха рыжий, не думай, что наша встреча была такой уж крутой. Какое-то время я работал на грузоперевозках. Переднее правое колесо просто, – ба-бах! – и лечу в кювет, оказываясь невдалеке от того самого бокса, и тогда я ваще удачно прокатился в аварийном режиме прямиком до их гаража. А у кого слух острый? У кого глаз орлиный и нюх такой чуткий-чуткий, что унюхает за километр? Он-то, как миленький, и прибежал на сигнал СОС, который издала лопнувшая резина. С тех самых пор для меня случайных встреч просто нет. Поверь, это тупая отмазка, она не работает – клятвенно уверял он меня, затейливо потирая ладони (два таких здоровых весла, чёрт бы меня побрал!). – Вот это я и вдалбливал ему в голову. Знаешь впечатление, когда соседи с самого утреца, как по заказу, сверлят стены? Вот я был таким для него. Риск был офигительным, но мне было плевать: сколько бы он ни брыкался и не плевался кислотой, я знал, что и для чего делаю – для его же блага. Постепенно, только со временем он начал что-то понимать; до него доходило, что вскладчину мы реально можем чего-то добиться, никак не по одиночке.       Огни феерически выглядящего здания погасли. Участник дуэта собирался покинуть сцену. Этот день подходил к концу. Я с каким-то нетерпением ждал его, но тут же вспомнил слова, которые по оплошности проронил Тайни. Эти мысли отошли на задворки. Огонь и вода… Тайни звучал водопадом, мог даже затопить, но я бы не захлебнулся в потоке его слов, которые нагоняли на меня много-много всяких образов, картинок, воспоминаний…       – Сам знаешь, всё в руки так просто не идёт. Пока не попотеешь, ничего не обретёшь. Так только в сказках случается… ну, а ещё и в позорных рекламах и пафосных фильмах – ни с тем, ни с другим мы дел никогда не имели. Шастали по всяким забегаловкам, начинали с небольших выступлений и очень любительского исполнения, без знамени и флага, так сказать, шли навстречу неизвестности. По жизни он мой критик: здесь похвалит, там обматерит и в грязи изваляет. Ну а напоить его – это прям моё хобби! В первый раз он бросился на меня с кулаками, ха-а-хах!       Сильно зажмурившись, рассмеялся, тряся головой – шаром для боулинга – так интенсивно, как не дано, кажется, ни одному живому существу. Меня это изрядно позабавило, – то, что он сказал, а не его «смешливый тремор», смахивающий на удар током – я неуверенно улыбнулся. Ну, чёрт! Я был бы таким же весёлым и откровенным, но меня не расслабляла мысль, что с таким добрым и смешливым видом он размажет меня по асфальту. Смеясь, мне казалось, что меня вот-вот придавит скалой.       – Он уверял меня, что я вообще его не туда втянул, но потом он ощутил другую жизнь. – Тут он уже говорил непривычно спокойно и вдумчиво, всё так же широко улыбаясь, озаряя слова со звуками «р» рычащим перезвоном. – В конце концов, ему это понравилось. Работаешь, но вкуса работы не чувствуешь, потому что, по большему счёту, развлекаешься, при этом получая доход. Я в шоке: такой предприимчивый и инициативный, но ослеплённый каким-то отчаяньем. Никакой лирики я здесь не навожу, не надо мне тут, лады́? Она была, но важно вовремя оказаться в нужном месте. Не скажу, что он меня тепло встретил, так что возвращаюсь к словам, с которых начал: у него тугой характер и очень злой нрав, и если он видит твой страх – не суйся. Не можешь – не берись, и точка, другого не дано, можно даже не ерепениться, пытаясь что-то там другое доказать.       Огонь и вода, именно так. Хотя интуитивно Тайни был огнём, но ведь эта стихия по праву принадлежала другому участнику этого дуэта. Он уже шёл к нам.       – Одёжка у него по нынешним временам что надо! – Довольным, звонким голосом подметил здоровяк, одобрительно закивав. – В этом плане у него всё строго и ясно, как летний солнечный день. Это при том, что мы начинали выходить в люди по одной дороге. Время всё равно нас изменит, не важно, что там такое сокровенное и, типа, бесценное за спиной. Тем более он тот, кто пользуется возможностями, без раздумий, зная, что мешкать – себе в убыток. Вот, ты по факту услышал о нём. Почему? Ну, потому что к нему всё в жизни приходило постепенно, даже слишком, а о себе я такого не скажу. У него динамики больше, а у меня – интенсивности. Ну, вот, типа такого. Да и вообще, обо мне неинтересно.       Впервые я решил разинуть рот.       – Сам так решил?       – А то! Причём за всех сразу, не важно, что они могут возразить. Обо мне слишком долго: я спотыкаюсь об каждую мелочь, сгребаю всё в одну кучу и копаться в ней, соображая, что к чему я сморозил, – полный отстой. Рассказчик из меня никакой, я это знаю и принимаю, как есть. Но вот о нём я знаю, пожалуй, столько, сколько нужно.       Какая-то искра засквозила меж этих слов. Знать столько, сколько нужно. Да, определённо, есть, что-то... Как если бы каждый в своей жизни имел представление о количестве, которое это самое «нужно» определяет. Я знаю последствия избыточных знаний об окружающих, не говоря уже о родных и близких друзьях. Тогда что, проще не знать того, чего мы откровенно не желаем о них знать? Я в замешательстве, особенно при встрече «со стариной Дингом», как называл его Тайни.       Удобно сидящий чёрный костюм, белая рубашка, галстук, слегка на свету серебрящийся, без обуви (туфли элементарно бы не подошли под его крокодильи стопы, напоминавшие колонны) – строго, безлико, анонимно. «Агент сорок семь» – хохотливо шепнул мне «спортивный шкаф», чуть наклонившись. Затем мы молча приветствовали его своими сопровождающими взглядами. Он кисло и с крайней серьёзностью смотрел на меня. Пёр, как на таран, кажется, не избегал прямого взгляда. Мстительный взгляд. Злопамятство, былая загноившаяся рана: увы, только это он во мне и видит. Я зауважал его, ведь он открыто это выразил, да ещё и без слов – вот так да! Я не тот Я, которого они знали прежде, но Дингу это было по барабану. Я всё понял, всю прямоту и глубину неприязни. Своим присутствием испортил день, и только. Я не чувствовал себя ни угнетённым, ни подавленным – никаким… впервые. Такая пустота. Я понимал взгляд и зверское дыхание, которое он источал, точно огнедышащий дракон. Если бы только он мог в моменты слепой ярости извергать это пламя Ярости… Моя фантазия настолько разыгралась, это меня шокировало: она есть – фантазия-то!       Улыбочка Тайни несколько скисла. Да, он знал, что Динг меня не переваривает, но, видно, надеялся, что он мог обменялся со мной хотя бы парочкой сухих реплик. Ему всё равно, что там у меня. Один взгляд, ничего более, и он ясно дал понять, говоря: «Тебя тут только не хватало, ага!». Я бы позлил его нарочно, но былая бесшабашность и разгильдяйство уже перестали проявляться там, где они я-я-явно не нужны. Я увидел слишком несхожие изменения: со сцены в реальность, разговоры ни о чём, в тишине, внезапно глухой и немой; ни капли огня в глазах, пламя затухло, хладнокровие рептилии, начало которой в нём преобладает.       Сказал Тайни, что времени у них на болтовню нет (даже не ко мне обращаясь, будто он хотел заболтать его, упрашивая хоть что-нибудь метнуть в мой адрес, как подачку цепному псу). Ну да, конечно, нет, и не важно, что когтистый здоровяк готов был всю его подноготную рассказать, всю, без остатка. Он сделал что-то большее, чем оседлал своенравного мустанга. Гм, да… Ну, я рад, что к Тайни он так не относится, как ко мне. Это тот самый характер, который не подпустит вас на расстояние плевка (а оно всегда разное, зависит от, кхэм, личных навыков и способностей), который легко затаит злобу и продержит её в заточении хоть всю жизнь. Я даже заволновался из-за Динга: добросердечный и отзывчивый здоровяк Тайни протянул ему руку помощи, пройдя целое испытание, взвалив на себя всю тяжесть его характера, ни разу не сдав свою позицию. Это сделал Тайни, да? Да! Выдержка, сила воли – это Тайни, что за чудеса творятся в этом мире! И в этот момент он тускло посмотрел на сварливого зверя, делового и занятого; у него нет ни единой минутки, которую он мог бы уделить для разговоров со мной.       Плюхнулся в вычурный кожаный салон чёрного, как ночь, седана, вытянутого, как по линеечке. Он – сплошная тьма, ничем её не разбавляет. Свет фар ослепил меня (чтобы лишний раз не смотрел в его сторону). Несмотря на присутствие Динга, дружище Тайни вновь крепко пожал мне руку, острой улыбкой сопроводив самое, пожалуй, энергичное потряхивание, от которого из меня бы всё наружу высыпалось; похлопал по спине и попросил не теряться в этом мире.       – Ты на него не дуйся. На сцене его уже многие знают, но немногие знают, как нелегко ему это даётся. Подводные камни – их куча, сам знаешь. Но у нас всё нормально: и он не выдаёт свой недостаток, и я не выдаю, молчу, как рыба.       Вот теперь и дошло: знать столько, сколько нужно. Это существо с вытянутой, как и его седан, мордой, – всегда разная личность, он только внешне один, но может и перевоплощаться, именно благодаря сцене, и только тогда можно понять, какой он сейчас, в данный момент. Я же увидел это во взгляде, не во внешности, хотя она явно даёт понять, с кем я говорю… ну, мог бы говорить.       Рядом припаркован чисто спортивный вариант автомобиля, на котором Тайни разъезжал по улицам Нью-Йорка – Форд «Мустанг». К моему великому удивлению, он вполне помещался в салоне… Обычно такие шкафы толкают в багажник, притом с усилием, и ещё не всегда помещаются, вынуждая ехать с незакрытой дверцей багажника. Ах да, похоже, я только сейчас вдумался в автомобиль Тайни. Тогда я глядел на внешний вид: корпус, ослепительное литьё дисков, ширину капота, на который можно лечь по крайней мере пятерым таким, как я; я думал о том, сколько денег они уже заработали и сколько ещё им предстоит. А теперь гоночный зверь не маячит перед глазами, и я думаю, очень думаю над его значением. «Мустанг»: прирученный и одомашненный, с адаптацией к новому окружению, и не видать, чтобы тот желал, как прежде, дикой жизни, которую раньше видел в своих тёмных мечтах. Динго в стиле Вестерн… Я так сентиментален сейчас: вспоминая, вижу на нём эту ковбойскую шляпу, лассо, сапоги со шпорами, укорительный взгляд, ужесточившийся под гнётом палящего солнца. От него не сбежишь!       Только фары седана перестали меня слепить, мечтательная картинка в моём сознаниирасплылась. Тайни перегнал своего приятеля по несчастью, взвизгнув шинами, оставив жирнющий след на асфальте. Он ехидно мне подмигнул, громко расхохотавшись. «Не теряйся, парень, понял?» – шутливо-угрожающе проорал верзила. И только затем, неспешно и тихо, как тень, выезжал «Агент сорок семь». Он вцепился в тонкую, гладкую ось руля, точно в штурвал, приготовившись к мореплаванию в условиях буйствующего шторма. Проезжая, он люто просверлил меня своим пытливым взглядом. Такой хмурый, неприязненный взгляд – наконец-то я с ним встретился, хоть напоследок, с глазу на глаз. Негатив всегда оставляет самое яркое впечатление, и даже если что-то такое плохое промелькнёт на фоне всего-всего самого безоблачного, радужного, можно быть уверенным: запомнишь надолго и будешь вспоминать всякий раз, ибо этот яркий негатив цепляется к нам там, где он нас застал, в момент той самой радужности и безоблачности.       Я молча проводил их, взглядом своим очерчивая контуры их автомобилей. Во всём мы разные, от походки и манеры говорить до стиля вождения и всего-всего остального, чего я никак не смогу перечислить: мир необъятен. На меня нашла лёгкая улыбочка, хотя я встретился с таким колким взглядом, готовым пронзить насквозь (смертная казнь, с глазу на глаз… или в глаз): мысль перескочила на Тайни, приветливого и общительного. Так не похожи они, но ведь вместе же оказались. Живут на сцене, но только один более или менее продолжает играть свою роль в жизни, а другой – хамелеон непредсказуемых цветов, способный сойти со сцены абсолютно, абсолютно не тем, каким вы его только что видели, слышали и чувствовали, но и он живёт на сцене, что бы он ни думал. Я уверен, я знаю. Улыбаюсь. Широко. Искренне. Я не в обиде. Слишком добр, чтобы желать другим зла, даже если в ответ мне его только и желают. Я увидел знакомые лица и неузнаваемые характеры – разве не чудо? О таком только мечтать можно. Среди городов, жарких, раскалённых пустынь, на Северном полюсе в суровую стужу – кто знает, кого можно повстречать, даже в самых невозможных уголках этой планеты. И перед глазами моими рисуется Дикий Запад.