Мне нравится

      С того момента я истосковался по жаркому солнцу Дикого Запада. За те дни, проведённые там, я, кажется, успел привыкнуть ко всему этому дикому, непокорному и по-своему суровому окружению. Но с недавних пор я понял, какие личности закрались в самых укромных уголках этого запада. Скучал я долго, признаюсь сразу, особенно осенью, грянувшей после лета, да ещё и в столице Англии. Как меня туда занесло? Как можно догадаться, без участия сестры тут не обошлось. Внезапно для меня, она потянулась к культуре Соединённых Королевств, и не знаю, кто оказал влияние на неё, но Аку явно позитивно встретил эту затею… А я просто, без препирательств бараньими рогами, принял правду: я еду с ней, это не обсуждается. Она решила нажать на меня, умеренно так, ожидая негативной реакции, но я её в какой-то мере обескуражил, заглушив интерес перебарывать своё нежелание, которое она не встретила, хотя и ожидала. Я пошёл навстречу всему, как её интересу к культуре Англии, так и к её главной «миссии» в роли надсмотрщика. Я это прекрасно понимал, но не увидел в этом ничего катастрофического. Думал, хватит уже кривляться, разыгрывая из ничего комедию, которой вряд ли уже кого-либо можно было бы развеселить.       Не скажу, что меня так зажгла культура Англии, так же, как и обстановка в Лондоне, хотя глазеть было на что; головой крутил на триста шестьдесят градусов, не понимая, как там ещё не хрустнула с треском шея. Насчёт осени, кстати… ну, мы приехали к концу августа, и нам говорили – сестра у меня сама общительность, кажется, со всеми в столице успела поговорить, – что с погодой повезло; просто дело везения, без преждевременных проливных осенних дождей и холодного ветра. Я охотно с ними соглашался (про себя, конечно). Сестрёнку слегка даже насторожил мой задумчивый вид, и если не большой привет от Пасадены из жарких краёв, она давно начала терроризировать меня вопросами, требующими обязательных разъяснений, притом до того развёрнутых, как мне в жизни не дано разъяснять, не важно, что – да хоть что: я ещё не настолько научился проводить мост от мыслей к словам, вернее, чтобы слова служили этим переправочным мостом… Хотя бывают случаи, когда слова рвутся из меня обильным водопадом, но явно не в присутствии сестры. Ну, хорошо, что в нашей семье стало на одного бандикута больше… Большой такой бандикут в нашей семье, да; особо с ним не побеседуешь, но, на мой взгляд, делал успехи, во всяком случае в общении с ней, а мне это было как нельзя кстати на руку. Правильно, пусть отдыхают от меня. Я бы не отказался от компании летающей рядом со мной маски, но Аку не то стеснительный, не то старомодный, думает, что он невыездной и точка. Ну, с другой стороны, он прав, мы бы привлекали к себе слишком много внимания, точнее, он бы привлекал.       Кранч активно принимал «нападки» сестры на себя. Он оказался на моём месте, хе-хе-хе! Она его то и дело расспрашивала о том, что он думает по поводу той или иной достопримечательности (а их там пруд пруди, было нелегко), куда бы сходить сегодня, и со временем он втянулся во всю эту мешанину, которую устроила ему моя взбалмошная сестра. И кто сказал, что я оставался в стороне? При всём моём желании, это мне никак не удавалось. Девушки – они так ненасытны, когда вопрос касается внимания. Без сестры я бы сам, пожалуй, нескоро оказался на просторах Англии: не такой уж я эстет, высоко ценящий предметы искусства той или иной страны. Во всяком случае, хорошо, что она не спрашивала моё мнение, позволив таким образом оставаться при своём мнении и не портить её впечатления. Вообще, мы уже шикарно жили, разве нет? Путешествовать: самолётами, поездами, автобусами, пароходами – со стороны мне казалось, что я шикую, непозволительно, ведь, собственно-то, как я, то есть, ну, за что, за какие такие заслуги у меня все эти возможности и средства появились? Я прекратил забивать себе голову, как мне казалось, лишними мыслями и наслаждался окружением.       Этот традиционный уклад и быт состарил меня, чисто по внутренним ощущениям. Я не чело… бандикут, способный мирно и спокойно наслаждаться эстетикой, которая рассыпалась вдоль и поперёк улиц Лондона. Мне было главное, что сестра отдыхала душой и телом, а обо мне можно не заморачиваться, так, мол, разберусь. Единственное заметить, я начал уставать от этих пеших прогулок и маячащих перед глазами… да всё, что попадалось на глаза, не важно, что именно, видал я всё равно предостаточно в этих музеях искусств, выставок, а сувениры и прочего рода вещи я терпеливо переносил, собрав волю в кулак. Мои представления об отдыхе не настолько очевидны и не совпадают с общераспространёнными, но и это совсем не повод отличиться (выпендриться). Кранч во всё это время хлопотал по другим делам и, конечно же, в других местах, а значит не тухнул на всех этих «интереснейших мероприятиях», как я. Она-то нас всех наизнанку вывернет, но получит от отдыха максимум. Не стоит негативно это воспринимать: известно, что в каждой семье имеют место жить, совместно с этой семьей, всякие странности, которые не объясняются и принимаются, как есть. Я это естество понял и принял.       После всех этих курортных испытаний нас одним днём встречала замечательнейшая, поистине летняя погода: свод облаков неспешно плыл над нами, ласкало солнце, светив ярко и добротно. Все, в том числе и мы, оделись легко. Сестра навела свою родную причёску (стала предпочитать приглаженные, распущенные волосы, иногда свивая на голове причудливые «гнёзда», методом проб и ошибок подбирая то, что было ей к лицу), отыскав ту самую декоративную заколочку в виде цветка, облачилась синевой блузки и белоснежной, узорчатой юбки до колен, не говоря уже о дюжине всяких украшений (и не буду говорить, я в них не разбираюсь, даже названий не знаю). Я и Кранч оделись обычно, по-летнему, без всяких изощрений и не обращая внимания на то, как рознился наш простецкий стиль одежды с лондонцами (пусть наглядно видят иностранцев, мы с ним в этом оказались солидарны)... и с нашей сестрой, собственно. Затем он тактично откололся от нас, организовав себе что-то в духе морской прогулки по Темзе. Я же смог передохнуть от неумолимых марш-бросков сестры только на Трафальгарской площади. Услышав просьбу «Подожди здесь», я оживился, охотно согласившись, и уже было не важно, где именно нужно было ждать, только бы остановиться и сесть (а лучше лечь). Да, моя природная лень и нудность вернулись, хотя они и были частью какой-то комедии по имени Краш Бандикут.       Итак, достопримечательности увидены, блюда попробованы, во всякого рода лондонских местах побывали. Но ещё многие уголки столицы ждали нас, то есть сестру; я знал её нехитрый способ оставаться на ходу, почти не делая перерывов: когда интерес захватывает дух, ты невольно забываешь об усталости, как будто её и нет, а силы не исчерпываются. По себе знаю, я ж в своё время набегался, ох как набегался! В своё время… Блин! Говорю же, точно состарился в этом Лондоне. Или это всё воспоминания, заставляющие так говорить? Не знаю.       Нас ждали библиотеки. Да, конечно, как их можно было упустить из внимания? Сестра удивилась этому, да так искренне, что я даже не смог понять искренности этого удивления. Ну, то есть? То есть, что тут удивительного: ходишь-бродишь, туда да сюда, едва успевая задумываться, куда ты вообще идёшь и что делаешь. Но её это не осложняло, что уж не сказать обо мне. Вот на мотоцикле, по прямой трассе, – это другое дело! А здесь всего-навсего пешеход, растворявшийся среди остальных. О чём мне думалось? Уж явно не о том, к каким воспоминаниям меня приведёт упоминание о библиотеке. А ведь стоило сразу за эту зацепку ухватиться!       Повторяю вновь слова о своих необъяснимых провалах в памяти, когда всякий раз вопрос касается названий и имён: даже самыми лютыми, бесчеловечными пытками из меня не выбить ни крупицы, потому что я элементарно не запомнил, а не храню тайну по-партизански. Но ясно помню, это был конец недели (с момента нашего приезда), около пятницы и субботы, что-то из них, и в кой-то веке она утомилась – ура! Я бы выкрикивал это во весь голос. Наконец-то, вспомнила, что всем свойственно уставать и это нормально (для меня уж в этом Лондоне – точно)! А ещё аппетит зверский пробудился, и всё, что мы делали, – ходили с пустыми желудками, урчавшими, как кратеры вулканов. Вот мы и навострили лыжи в кафе, но и тут было не всё так просто. У неё хватило сил и выдержки подыскать изысканное место, с видом на цветущий, сочно-зелёный, ухоженный сад, прямо во дворе одного из замков, на которые мы не раз натыкались, но никогда прежде не останавливались в кафе (потому что таковых при дворах замков просто не наблюдалось).       Надо ли описывать всю эту роскошь и живописность? У меня слов нет, в обоих пониманиях этого выражения. Тянущаяся ограда (конца края ей, кажется, не было – ничего себе участочек!) с ещё свежей чёрной краской, ворота в ней, ведущие в сад, как бы плавно уходящий вниз. На минутку заметить, мы почти покинули черту города. Хм, а её черти тоже невесть куда несут: интересно, от кого она этого набралась? Я знаю ответ, но так ли он ей был нужен? Ну, это однозначно – нет.       Мы молча отдыхали, сделав заказ. Пока ждали, обсуждали впечатления, нагулянные почти за неделю. Признаться, в тот день моё единственное впечатление – еда, которую я с нетерпением дожидался. Слишком уж я прожорливый; падок на еду, не могу не думать о ней, слишком уж навязчивое это ощущение – голод. Я по правде проха́вал молчаливо улизнувшую от меня сестру. Я готов был упрекнуть себя, мол, не уследил. Я? Я… Не уследил. Я! За ней не уследил! Сенсация! В ней было странностей не меньше, чем во мне. Дурной пример заразителен, как-то так? Толкнула бы меня, что ли, в бок (хотя как, сидя напротив?), в крайнем случае, треснула бы по столу своими маленькими, но сильными кулачками (к чёрту этикет и нормы поведения в обществе!) – хоть какой-нибудь знак, что ли! Ну, потом-то, конечно, она уже подозвала меня. Мда-а-а… Встречи. Вновь. Сестре я лгал, не краснея, с милым видом, да, мол, это такая встреча, самая первая, о, как же так, да! Притворство – это просто, это даже не искусство, важно только то, смогут ли притворщика разоблачить, ничего больше к этому приплетать не надо.       Она суетливо семенила своими маленькими шажочками, позванивая каблучками, а рядом шёл интеллигент, кавалер, чуть ли, провались я пропадом, не уроженец Англии с фамильным генологическим древом и знатной родословной. И кто же это? Теперь я имею полное право затянуть ненужную интригу, да! Или не получится? Не получится, если вы догадливы и заострите внимание на том, откуда мы пришли сюда – из библиотеки (громадной такой, даже не ясно было, зачем такому месту быть громадным), а эта страсть кое у кого была. Очередной шок, вызванный у меня встречей, попутно вызвал ещё и негодование по поводу того, что я так прошляпил все эти подсказки. Но как бы я мог к такому выводу прийти? Вообще никак! Напряг весь свой интеллектуальный потенциал, – и всё равно по нулям было бы. Во всяком случае, это был второй «знакомец из тумана» (обобщу все эти встречи так), чьё увлечение дало свои всходы, как на примере Брио.       Риппер Ру шагал неторопливо, меряя шагами просторы кафе. Мы, кстати, сидели во дворе кафе, за столиками, накрытыми пышными, широкими зонтами. К слову о «прошляпить» – в шляпе (цилиндре, поправлю себя самого) он и был, в той, которая получила известность благодаря фокусникам и ассоциируются у большинства именно с ними. В одежде я был почему-то разборчив, – так, на троечку, – и могу вспомнить его однобортный пиджак на круглых-круглых таких пуговицах, размером с мой глаз, обширные не приталенные брюки и каким-то образом поместившиеся в туфли лапы; дополнил он свою светскую наружность небольшим моноклем с сиявшей на свету линзой и самым-самым неизменным атрибутом – тростью, сверкавшей холодным серебром своего набалдашника в оплётке из тонкой кожи, которой он иногда постукивал,в такт, примерно равный нескольким сделанным шагам.       А тут и я – его обидчик. Впрочем, я уже имел представление о том, как меня в основе воспринимали и был готов ко всем случаям жизни. Судя по его улыбке и довольной воркотне, он, наверное, ничего, связанного со мной, даже и не вспомнил. Конечно, это явная глупость, а значит, он умело всё от меня скрыл. Был он не один, а в компании одного свежо выглядевшего джентльмена, одежды которого мне напоминали конферансье (вот, пожалуй, так, чтобы не утруждать себя описанием очередного костюма, но уже не чёрного, а светло-сероватого цвета), хотя моя ассоциация навряд ли верна, или как бы они сказали в своём обществе – некорректна. Мужчина немного смуглый, с округлым лицом и чуточку, вот совсем прям малость суженными щеками, аккуратно посаженным носом без единого бугорка, такой удивляющей ровности, которую я нечасто замечаю в людях (ну, меня слушать – это такое себе удовольствие, так что это я, похоже, ляпнул в пустоту).        – Доброго дня, друзья мои – поприветствовал он нас (видно, приветственными словами они друг друга не встретили), приподняв шляпу и сделав лёгкий поклон.       Так же любезно нас поприветствовал Рен Эрнест, которого Ру нам представил. Ру отодвинул стул для моей сестры, она села и он совсем чуточку, прям едва ли заметно пододвинул стул обратно к столу. Счастью сестры не было предела: конечно, дождёшься ли такого обхождения от двух твердолобых бандикутов? Она наслаждалась моментом, равно как и манерами англичан. Я уже хотел пойти в бой, начиная наступление с того, что он-то явно не англичанин, но решил не вмешиваться: роль молчальника я исполнял добросовестно, вот и подумал, что лучше тогда и не прекращать держать на себе эту ответственную роль.       – Быть сегодня солнечному затмению, не так ли, Рен? – густо заговорил Ру, расположившись рядом со мной. – Я повстречал тех, кого никогда бы в жизни не думал встретить, особенно здесь, в Лондоне. Событие невесомой величины, скажу я тебе! – Со значительным видом помотал головой. – Нет, что-то точно произойдёт. Выпадение снега хотя бы?       – Мир тесен, Ру́перис, – усаживаясь, проговорил Рен, – тебе ли этого не знать? Так же, как и об относительности расстояния.       – Да, оно, это расстояние, каким бы оно ни было, даже слишком просто может преодолевается.       Руперис? Вот так да! Меня бы тотчас пристыдила вся эта обстановка, если бы я принялся воссоздавать образ просточка Риппера Ру. Не-е-ет, мы с сестрой стали свидетелями крайне необычного кенгуру: он изменился слишком-слишком сильно, он перерос себя, былого, во всех отношениях – вот что поразило меня. Я уже был подкован в этом – ну, когда вопрос заходил о времени, меняющем всех и каждого; удивить меня не так уже легко, но всего лишь-то там, допустим, свалить наповал внешним впечатлением – без проблем! Между тем, эти слова он произнёс, внезапно посерьёзнев. Я понял, что это его особенная манера, поскольку он, по его собственным словам, «неизбежный, всегда неожиданный для себя самого мыслитель».       – По-моему, эти слова прозвучали как тост – затейливо подхватила сестра, посмотрев поочерёдного на джентльменов.       Ру важно посмотрел на Рена. Тот кивнул, ответив на его непрозвучавший вопрос. Такое понимание было само собой разумеющимся. Так же и у меня с Пасаденой. Гм…       Я не сомневался, Ру давно успел заработать себе на жизнь. Я смотрю, злыдни чрезвычайно преуспевают в жизни. Злыдни… Ну, как ещё можно назвать их? Я ориентируюсь по прошлому, так что это слово, применительно к ним, не должно звучать оскорбительно или завистливо, уж от меня – тем более, это по любому, не иначе, никак не иначе. Он заказал недешёвое шампанское, цена которого стала причиной того, что я жутко подавился, когда официант, словно порхая над землёй, неслышно подошёл к нам, принеся счёт.       – За знакомство на новый лад! – Торжественно произнёс Ру.       Зазвенели бокалы, в которых искрилось шипучее шампанское, излучая ослеплявшую меня позолоту. Потихоньку я проникался светскими манерами и ценностями, хотя так к ним и не примкнул: не моё оно, как ни крути. Но что-то теплилось внутри, и до сих пор теплится, всякий раз, как я вспоминаю этот день. Эффект всегда усиливается, когда я пытаюсь убедить себя: это всё происходило не со мной, – и всегда улыбаюсь шире собственного лица, ничего больше не думая и не пытаясь что-либо себе разъяснить. Со тобой, глупец, именно с тобой это и случилось.       На небольшом квадратном столике мы устроили настоящее пиршество. К моему присутствию сестра и два почтенных джентльмена относились снисходительно. О чём это я? Да о своих манерах, прежде всего говоря о еде: наедался так, словно ем в последний раз. И никто даже не упрекал! Эй! – про себя возмущался я. Действительно ли им не было до этого дела – ну, какой я, как себя веду, да и, в конце концов, чавкал похлеще жвачного животного. Стыдоба! А когда-то я об этом даже бы и не задумался. Они же прониклись атмосферой неспешности и умиротворённости, без всякой суеты наслаждавшись заказанными блюдами.       Говорили мы так же обильно, как и ели. Много всего обсудили, я даже сейчас не вспомню, сколько всего упомянули и рассказали друг другу. Как и всегда, если я что-то опускаю, я замечаю что-нибудь такое, единственное, которое ясно помню, независимо от того, насколько отдалило меня от этого воспоминания время. Ру ничего толком о себе не рассказал. Куда, кстати, запропастилось в тот момент любопытство моей сестры? Она тот ещё копатель, до самого водяного слоя прокопает, если захочет, – а тут вдруг всё сложилось совсем наоборот. Он мог только невзначай упомянуть какие-нибудь маленькие детали, как, например, то, чем нынче занимается и чем, из этого же исходя, зарабатывает. Чтобы не быть голословным, он наглядно продемонстрировал все свои умения.       Этой компанией мы славно провели время. Что уж славно – бесподобно, восхитительно, умопомрачительно! Самое время бросаться синонимами, хотя смысл всё равно и без того предельно ясен. До самого вечера мы созерцали совершенно новую жизнь Риппера Ру, в кругу своих коллег, друзей и знакомых известный как Руперис, в более близких кругах называемый Фокусник. До их общества мне, открыто заявляя, ещё очень далеко, да я и не метил шибко, но вот над прозвищем стоило основательно задуматься: ему его дали неспроста – ещё один момент в жизни, когда у меня напрочь отпадали все сомнения. Он демонстрировал свои творческие излияния, от литературы до рукоделия и художественности. Впервые, признаюсь я, меня так впечатлила эстетика, с которой Ру относится к своей деятельности, «… прошу заметить, разумной» – искромётно прибавлял он, делая акцент именно на разумности. Рукописи, поэмы, стихи, романы, статьи, энциклопедии, в ту же коллекцию – натюрморты, портреты, картины, со всеми скетчами и броскими эскизами, демонстрирующими смелые, отважные начинания Художника-Фокусника с большой буквы.       В наши грандиозные планы по знакомству с его жизнью вошло многое, но он ясно дал понять, это всё не на один день. Безумен был уже не он, а только я: как понимать бандикута, периодически трогающего свою нижнюю челюсть? Да, я опасался, что она в очередной раз отпадёт, как молочный зуб (у меня если что и происходит, то наверняка, ага!). Он нарисовал наш портрет в саду, с видом на Темзу, сам город, каменный выпуклый мост и небо, такое чистое, покрытое перистыми облаками воздушной лёгкости. Быть участником портретного сюжета – труд, оправдывающий себянаперёд. Застыть примерно на час в одной позе – то, что свело меня с ума. Понимаете всю суть? Я из шкуры вон лез, я терял ум, не Ру – я! Он совладал со своей болезнью, укротив её и направив в такое многогранное русло, став настоящим деятелем культуры. Вот и мы получили на память портрет искусного художника – мастера пера и ремесла своего. Не снять на камеру и сохранить в памяти устройства, как сестра это делала почти с каждой достопримечательностью, а именно запечатлеть, в красках, в сочных, пёстрых красках. Это сделал безумец? Тот, кто скажет, что наш портрет создал безумец, сам окажется безумцем. «Бандикутия» – так прозвал он наш портрет.       «Событие невесомой величины» – повторял я про себя его слова, рассматривая чистейшее произведение искусства.       Но с самого начала встречи я понимал, что он крайне был заинтересован в разговоре со мной, с глазу на глаз, почти на ходу сообразив один отвлекающий манёвр, вернее сказать, Ру просто поддел интерес вездесущей моей сестры, когда Рен предложил ей познакомиться с теми местами и уголками Лондона, которые обычному туристу не доступны. Без задней мысли согласилась, ни капли не подумав, что контроль за мной прервётся. Кто знает, может, она тоже увидела этот заинтересованный взгляд Ру – увесистый такой, задумчивый, тщательный – и тогда получится, что он ещё и непревзойдённый психолог, умеющий воздействовать на окружающих такими вот… фокусами.       Вечер мы проводили на ногах, не прерываясь на отдых. Разговор так меня увлёк, что я едва замечал про себя, как обстановка вокруг, по-хорошему говоря, меняется, плавно перетекая от сада в этакую пригородную зону.       – Вот ты и показался на горизонте, Краш Бандикут.       Со мной сейчас говорил обладатель густого голоса; на слух он ложился ровно и чётко, да ещё и с этим низким тоном, едва присущим ему (и то лишь потому, что я помню того визжащего, безудержно хохочущего кенгуру в смирительной рубашке).       – Если это упрёк, могу исчезнуть, прямо сейчас.       – Нет-нет, друг былого, не говори таких вещей.       – Ну, вообще, другом я тебе тогда вряд ли был...       – Как и врагом, – не был.       Решил не отнекиваться. Это был его день, он им распоряжался на свой манер.       – Как скажешь – пожал я плечами, задумчиво почесав голову. – Если бы нас видели, разговаривающих друг с другом, ушам бы своим не поверили; я про наших старых знакомых…       – Разбросанных по миру – перехватил он мою мысль, отрезав её часть и поместив свою.       – Вот и тебя, вижу, вон куда забросило! Мне остаётся только гадать, как у тебя всё это сложилось. Но что бы ни было на уме, я никогда не угадаю, не у-га-даю – произнёс я по слогам, каждый сопровождая резким поворотом головы в сторону.       – Самостоятельностью, прежде всего, и добился результатов, поначалу возлагав надежды на окружающих. Но начало сулило ничего перспективного, только застой да неразвитие. Пожалуй, при ином раскладе ты бы меня здесь во век бы не увидел, разве что где-нибудь в трущобах, нуждающегося и такого же обезумевшего, но уже без огня в глазах… и без того безумства, которое ты всё пытаешься в моих глазах увидеть.       Как и говорил Эн Джин, каждый из них начинал самостоятельно, по одиночке, и, оказывается, он очень метко заметил эту особенность, их всех объединившую.       – Меня только удивило отсутствие твоего удивления – и обратил на меня свой выжидающий взгляд.       – А, да? Как-то я так умудрился это скрыть, получается. Я не разбалтывал сестре всё, что знаю: так в любом случае не получится жить с ней бок о бок, какие-то секретики на стороне обязательно будут.       Я хитро улыбнулся. В лице он не изменился, только глубокомысленно хмыкнул, ожидав продолжения моей мысли. Я вкратце поведал о каждой встрече, соблюдая ту последовательность, в которой случалась каждая из встреч. Я умолчал лишь о Пасадене. Совсем. Он что-то заподозрил, когда после Эн Джина я слегка так зарделся и не знал, куда деть свой рассеянный взгляд. Своё подозрение он не стал развивать, хотя я должен признать, что находился в компании неподдельного сыщика, способного распутать любой клубок, даже самый-самый спутанный и мудрёный. Но не стал: ловко я переправил его внимание на знакомые лица. Тут уже я замечал, как он медленно, но верно выпадал из реальности, периодически в неё возвращаясь, проверяя, не ускользнул ли я вдруг от него. После услышанного он взвешивал каждую крупицу, каждую подробность, путешествуя взглядом в облаках; облака несли его своим неспешным течением – удивительно, как я всё это смог углядеть (неужели потому, что я так же плыву по небу, словно облако?). Не скажу однозначно, был ли я прав насчёт него… но и ошибаться не мог.       Уже тогда он взглянул на события будущего.       – Впечатляет, даже очень. Ты взял на себя роль связующего звена, как если бы ты делал это с какой-то определённой целью. Но вот незадача: ты же думать не думал об этом, верно я понимаю?       Я утвердительно кивнул.       – Значит, куда-то эта текущая река впадает. Имеешь представление, куда именно?       – Я вообще о таком не думал. Ты навёл меня на мысль, но… как-то она не совсем укладывается в голове.       – Здесь нужно отталкиваться от идеи неслучайных встреч, а эту идею, в свою очередь, ты услышал из уст Тайни. Получается, он дал тебе подсказку.       – А я её упустил – виновато промямлил я, поёжившись.       – Вернее сказать, не заострил внимания. Нет, даже по-другому: не взял с собой, а он думал передать тебе эстафету, – и передал ведь.       – Только благодаря тебе.       – Получается, и я в этой цепочке оказался отнюдь не из-за наивной случайности.       – Так как же ты оказался здесь, в Лондоне?       Он заметно замедлил шаг. Шагал он так же, почти не сгибая колени, как Щелкунчик, с этакой выправкой (в общем-то такая походка у меня и ассоциировалась с интеллигентами из особо привилегированной части общества).       – Я не настолько увлечён собой и своим прогрессом, чтобы писать об этом. Автобиография? Не в этом периоде жизни: я ещё не настолько стар – расплылся в безоблачной улыбке (в самой первой улыбке за весь день). – Я это к тому, что только так все детали можно преподнести в исчерпывающей форме.       – А ты сделай выемки, только самые яркие моменты, где были взлёты и падения. Прыгать ты уже не прыгаешь, как прежде, но теперь ты внёс в свою жизнь другие прыжки, и, гляди, как упрыгал-то!       Я едва слышно похлопал ему, энергично кивая головой.       – Премного тебе благодарен, милостивый Краш. Тебя нынче не удивишь просто тем, что внезапно появляешься из картины прошлого.       Он был метким стрелком; мысли чёткие, прямые, как калёные стрелы, запускаемые тетивой точно в центр мишени.       – Вторая наша встреча в моей библиотеке изрядно меня подкосила. Собственная глупость и неудача выбили из колеи нормальной жизни. Последующая жизнь и всё, что я в ней делал, как в тумане. Удивительно, как я не остался заброшенным в этом тумане. Всегда проще сказать, что не помнишь, ибо в противном случае со стыдом вспоминаешь каждую подробность… но это не про меня, могу уверить на месте. Меня приобщили к цирку уродов – пожалуй, единственное, что могло ждать меня, с учётом моих – громко откашлялся – интеллектуальных способностей и умений. Да, в их коллекции я был не более, чем придворным шутом, но хотя бы с какой-то ролью мне впервые удалось освоиться.       Искра настолько озарила меня, что я набрался смелости вмешаться в рассказ.       – А не там ли ты стал тем самым Фокусником?       Его порадовала моя находчивость.       – Да, – довольно протянул он, поглаживая рукоять трости, – тут ты не прогадал; впрочем, я знал, что это сразу же привлечёт твоё внимание.       Он даже слишком оценил мою наблюдательность. Для меня это было совсем не очевидно, но как-то я просёк то, что тут есть связь.       – Тогда попробую зайти дальше, говоря, что в люди ты вырвался благодаря собственным усилиям и стараниям.       – Вот именно это и нуждается в тех детальностях, которые я никак не могу препарировать по отдельности. Взаимосвязь настолько тесная, она исключает возможность опустить какой-либо элемент: он носит такое же связующее значение, как и ты. Ты говорил о взлётах и падениях: патетически звучит, конечно, но это слова с весьма распространёнными значениями, так что можно обратиться к ним. Падение поджидало меня в тени моего прошлого. Знаешь, похоже, в тот день, ничем не омрачённый, солнечный, я увидел ту самую знаменательную букву, под эгидой которой собрались злые умы, выходцы Академии Зла – отвергнутая элита, проклятые избранники, и буква эта была жирно отпечатана на широком, как кукурузное поле, лбу.       Переломный момент. Да… Даже ломающий всё напополам. Злой ум, с именным замком – немой памятник его добровольного заточения, с поселённым там же намереньем дать миру понять, на что он способен, дать понять, каким он может быть для этого мира опасным. Хотелось бы мне самому до этой мысли дойти, но её озвучил мудрец Ру – светлый ум, яркие ниспосылающие свои лучи на меня; тот ум, который не затмился неудачами и болью.       – Я ясно увидел его со сцены, среди такого множества зрителей. До сих пор не знаю, привиделось ли это мне: реальность и вымысел были для меня едиными, абсолютно неотличимыми. Стационар ждал меня с распростёртыми объятьями. Жизнь после мутации как будто навечно предопределила мою участь, и стоило только сдаться – эти слова стали бы моей реальностью. Мне всего лишь нужно было отдохнуть от людей, от их бесчисленности и густоты… А ещё от него. Всё это протекало болезненно, как психологически, так и телесно. Во сне я неоднократно возвращался к этому событию, как будто видел себя его глазами.       Он остановился, выпрямился по-солдатски, так и застыв, с одинаково застывшим взглядом озираясь на широты Темзы. Неподалёку от нас густые, свежезелёные поля для гольфа с видом на город. Голову прямо, чуть повыше – я вернул его в прошлое, понимая, что без меня он туда уже навряд ли готов был возвращаться по собственной воле. Неловко было из-за этого: я напомнил ему о былых ранах, но он силён, именно духом и волей, достойно превозмогая эти невзгоды. Памятник по имени Ру заворожил меня: я стоял неподвижно, не отводя от него свой прикованный взгляд. Эти слова поразили меня; ничего прежде я ещё не слышал. Про себя я назвал его мастером Безумия, то есть он в совершенстве познал эту стихию, смог приручить её и воспользоваться дарами, которыми она плодоносила (но лишь тогда, когда знаешь, как с ней обращаться).       – В стационаре ходатайствовали, притом с поражающей активностью и энтузиазмом, за моё восстановление и повторную социализацию. Это же место по праву считается отправной точкой моего творческого развития и личностного становления. Знаешь, я вот вспоминаю сейчас, и немного скучаю, ибо с тех пор для меня всё так и осталось стационаром: пациенты, хлопотливые сотрудники, возятся с нами, как с детьми малыми – в повседневности я наблюдаю нечто подобное. Аргументы в пользу этого утверждения? – Помотал головой, медленно выдыхая. – В этом нет острой необходимости: это личное представление, оно чисто даже априорно не может претендовать на универсальность. Всё, что мы делаем, это прежде всего ищем пациентов, чтобы расширить свой круг общения. Человек либо ищет то, что притязает его в других, умножая ряды единомышленников и просто тех, с кем можно поддерживать контакт, либо же он запирается, становится затворником и прекращает всякого рода эксперименты, хотя бы потому, что с него уже достаточно. Его можно убедить в обратном, объяснить степень заблуждения, в лапы которого он угодил… Тут уже дело случая: с кем придётся иметь дело – кому объяснять и на кого пытаться влиять. Если человек предпочёл остаться глухим и слепым, он так и будет держать эту позицию, до последнего вдоха. В стационаре я не ощущал никакого желания замкнуться, наоборот, я расцветал, подобно цветку, тянущемуся к солнцу. Там я начинаю рисовать и писать: понемногу, потихоньку и каждодневно, ведь времени в моём распоряжении счесть не перечесть.       – Ты так и считаешь себя… тем же полоумным созданием?       Я боялся не то ляпнуть, но мою прямоту он всегда поощрял, как бы она ни острила – всё равно поощрял.       – Скажу тебе больше: только в таком состоянии я и творю. Я не стану выводить на поверхность все эти психологические тонкости, скажу попроще: внушаю себе это состояние и собираю плоды, как с яблони или виноградника, притом зная меру и срывая дары аккуратно, без спешки и без всякого желания получить максимум; последнее – всего лишь иллюзия, кажимость возможности получить много, неисчерпаемо много материального блага. Это особая дисциплина и самоконтроль, хотя тебе и может казаться, что я просто пытаюсь самоутвердиться таким образом.       Я решительно отпарировал эти слова:       – Ну-у, нет, я знаю, ты в этом стал опытным, для меня – специалистом, мастером. Конечно, в мире художества и эстетики мне места нет…       – Не обязательно отчитываться перед людьми словами о том, что конкретно я в чём-то разбираюсь; большинство вещей даётся на интуитивном уровне, и всего-то надо нащупать этот природный дар, глубоко зарытый внутри нас. В искании и есть жизнь. А тот, кто прекращает эти искания…       – Тот прекращает и саму жизнь – продолжил я его мысль.       – И живёт только оболочкой, хотя внутри всё равно помышляет о большем, потому что каждому известно, чего он в этом мире достоин. В большинстве случаев приходит ложное осознание недосягаемости того, чего мы достойны; не обретая это, преждевременно сворачиваем с пути, забывая курс, который когда-то взяли. Как я и говорил, я мог в любое время прекратить, но среди людей я в итоге себя и обрёл. Нынче моя тяжба, конечно, ощутима, но я и не один её несу, бок о бок с верными друзьями, прошедших проверку временем – отрадный, благонадёжный тандем. Хотя иногда я вспоминаю, кем был раньше, – и до сих пор не знаю, как преодолел такую дистанцию длинною в жизнь, ибо кажется это невозможным, не соответствующим действительности. Но это никак не сон, самая какая не на есть данность.       – И что же ты тогда вспоминаешь?       – Отсутствие хлопот и забот. Просто чокнутое кенгуру, отыскавшее применение своим талантам в цирке уродов. Что с него взять? По нему и так всё видно, разве нет? А к нынешнему кенгуру – указал на себя – совсем по-другому относятся, да и ожидают от него гораздо большего. Есть какое-то ненавязчивое, маленькое желание пожить беззаботно, временно скинув ответственность, и всё это провернуть так, чтобы из всего моего окружения никто не узнал о том, куда меня вдруг понесло.       Мой день рождения послужил прекраснейшим поводом. Теперь-то немудрено, что он так наклюкался, хех! Я ничего не видел в этом осудительного, в упор не видел, хоть ты тресни! Да, мир действительно не настолько уж бесконечен, есть в нём доля тесноты, благодаря которой былые связи не теряются бесследно, но важно суметь их восстановить, пока они совсем не забылись. Так с Риппером Ру и получилось, когда мы решили отправить ему приглашение, ведь не было уже никаких сомнений, что он охотно это приглашение примет. Напоминания обо мне ему только в радость. В реакции Динго он мгновенно узнал многие свои жизненные случаи, особенно касающиеся затаившейся зависти – желании присвоить блага и достижения других себе.       Мы ещё много плодотворных мыслей извлекли в ходе нашей беседы, но всё когда-то заканчивается. За мной заехал Рен, и он отвёз нас обратно в отель (о котором я вообще не упоминал, кстати говоря). Я бы не отстал от него – и он это знал, – но впереди нас ждал скорый путь по Соединённым Королевствам, так что в Лондоне мы остаться уже не могли. Как замечательно, что сохранилась его визитка: предусмотрительный, как в воду глядел, что понадобится сохранить связь на расстоянии (я бы вот этот момент не предусмотрел).       Уезжать не хотелось, но сестре возразить мне нечего, в любое время дня и ночи. Мы покидали Лондон, а в голове у меня он: вот он рисует наш портрет, вот мы пьём вместе шампанское с торжественным тостом, а уже следом – глядит на воды Темзы, посреди широкого зелёного поля; джентльмен, писатель, художник, деятель культуры… Да он и вправду Фокусник, со стороны это особенно заметно. И он ещё многому научится. Кто знает, что впереди: у него и у меня?       «Событие невесомой величины». Встреча двух заблудших планет. И тогда космос – не то расстояние, которое способно навсегда разлучить, без возможности свести планеты и светила вместе.       НЕВЕСОМОСТЬ. Лёгкий шаг, медленное, постепенное дыхание; дышится по-другому – моменты встречи, которые я никак не могу объяснить. Значит, не надо, и на том ладно.