Мне нравится

      Мой круиз по старым добрым знакомым набрал обороты, и я уже безостановочно нёсся по дороге, ведущей к тем, кого я давно не видел и даже не вспоминал. Если бы никого не встретил, это было бы стыдно и очень обидно, точно говорю. Новая жизнь иногда не могла увлечь настолько, чтобы я, соответственно, новые знакомства, по причинам и без, совершал вместо тех, которые укрепились в давнишнем прошлом. Меня ждала ещё одна такая встреча, совсем не похожая ни на одну, разве что напомнившую холод безразличия Динго, только вместо неприязни, которую я ещё вполне мог понять и объяснить себе, встретил что-то невиданное и, как будто вновь, невозможное. Зато, встретив этого человека, окончательно пришёл к тому, что мой круиз «Дружбы былой» (назову его так) подошёл к своему естественному концу. Встретив этого человека, завершающего в цикле «знакомцев тумана», я понял, что с ним я обязательно должен был повидаться, с ним только и больше ни с кем. Об остальных я узнаю позже, на своём дне рождении, этом самом, со слов знакомых, которые не потерялись ни во времени, ни в пространстве.       Эту небольшую историю я расскажу быстро, так, как обычно ночью проносятся по небосводу падающие звёзды, оставляя за собой быстро затухающий след, который нужно успеть увидеть и запечатлеть своими глазами. В этот же момент загадывается желание? Этот человек полностью соответствовал словам Ру, прежде всего о том, что он, в какой-то мере, сдался, прекратив искания. Не стану темнить, рассказывая, где я был на сей раз, как нашёл его – всё это детальности, их он совсем бы не хотел отпускать на волю, так что я внемлю его молчаливой, непрозвучавшей просьбе: может, так он оценит мою проницательность и чувство такта… хотя это вряд ли.       С именем тоже не стану темнить, раз уж пообещал быстроту и скорость рассказа. Просто чувствую, что вынужден поступить именно таким образом. Не буду, опять же, темнить, и говорю – Доктор Нео Перивинкл Кортекс. Неизвестными путями, окольными и избитыми дорогами его завело на бескрайние зеленеющие просторы Азии. Я увидел не амбициозного злодея, злого гения с бездной идей и грандиозных планов по завоеванию мира – нет, всего этого при нём не осталось, а что осталось, я увидел, хотя признался сразу же, на месте: не хотелось мне этого видеть, но жизнь распорядилась иначе, и не зря показала мне его горькую беду – чтобы помнил и не забывал.       Вообще, этот необычный человек полностью изменил свой взгляд на жизнь, даже как будто не он сам это сделал, а лишь потому, что обстоятельства вынудили его принять такое решение, нехотя и в приступе безвольности. Но он никогда не будет относиться к числу тех, кто остро нуждается в чьём-то внимании и покровительстве, и казаться беспомощным и слабосильным для других – противнейшее для него занятие. Это я увидел сразу в нём, но нашёл эти слова намного, намного позже. Это колкое нежелание, глубина презрения к самому себе – выбор его лёг отнюдь не на лёгкий путь. Я возмутился и даже чуточку обозлился: считаю, что это не то, чего он реально заслужил, и не к этому он шёл, нет же! Но что я смыслю в этом, с другой стороны? Он сказал, что это плата за идеи и замыслы, направленные против мира. Но он никогда не боялся широты этого мира, того, какой он большой для него одного, что он лишь песчинка, пытающаяся противопоставить себя бесчисленному множеству.       Наверное, мой природный дар искателя приключений – обретение неописуемой важности, за него нужно стоять горой, хотя раньше эти поиски сулили мне совсем не радужные картины, но и я, как известно, не из робкого десятка. Забродил одним днём, подсознательно понимая, что мои поиски такие же, как и все эти воспоминания: не случайные и не спонтанные. Он уединился среди обильной растительности, на лоне природы: деревянный, захолустный домишко, умышленно ничем не выделяющийся, больше смахивающий на сарайчик или кладовую, в которой он, однако, нашёл свой рай в шалаше; рядом прудик, кристальной чистоты и такой же кристально ослепляющей яркости, с характерным для алмаза или какого-либо другого драгоценного камня сиянием. Он поселил себя рядом со сказкой, но утешения, которое он искал, в ней не нашёл; этого он мне не говорил, я сам это прекрасно понял.       Я пришёл к нему на закате. Солнце не светило ярко, затухало, будто свечное пламя, и печально было видеть его этой свечой, пламени которой едва хватало, чтобы освещать свой путь в каждом новом дне, в каждом утре, которое он встречал… один. Неподалёку от него, завалившись на бок, лениво лежала миниатюрная лодочка с потрескавшимися, слегка даже обрубленными вёслами. Сам он молча, скучающе сидел у пруда, без всякого энтузиазма закинув удочку. Вряд ли закидывал, просто опустил. Всем представляется лихой рыбак, да? Он резким движением руки отправляет леску с наживкой, с такой силой, что удочка содрогается от такой зверской силы. Кортекс обзавёлся всего-навсего маленькой деревянной удочкой, к концу которой было привязано какое-то подобие потёртой, изрядно изношенной верёвки. Как я понял, в тот день он совсем не рассчитывал на какой-либо улов; да, это был лишь повод погрузить себя, как конец удочки, в размышления. От них он, собственно, и устал, это было на поверхности, так же как и то, сколько времени он здесь провёл: месяца, года? Я наотрез отказался думать об этом, не гадал… а ещё решил не спрашивать об этом.       Местечко скрыто густой растительностью: пышные кусты, восходящие к уровню деревьев, шуршали листвой, покачивавшейся на ветру, да и сам пруд был каким-то углублением, небольшой ямой среди всего этого зелёного окружения, хотя, сколько шёл, кругом было вполне ровно, ни одна из тропинок не уводила меня глубоко вниз.       Ошеломлённый, я шёл к нему крадучись. Поначалу я сомневался, тот ли это самый человек, возможно, это старик-отшельник, захотевший элементарного: жить в уединении, в спокойствии, невидимым для чьей-либо пары глаз. Соломенная шляпа, напоминающая шляпку гриба, белая рубаха со стянутыми рукавами и воротом, низ – пумпы, в таком же состоянии, как и верх: в заплатках, потёртые, пожёванные. С обувью не заморочился – соломенные сандалии. От жизни он взял минимум… настолько минимум, что я бы никогда не смог представить его такого: заброшенного, по своей воле отстранившегося отшельника.       Я присел рядом с ним, выжидающе смотря. Попытался встретиться с его взглядом, но он и глазом не повёл на меня. Разве это было для него обыкновение: некто приходит к нему и садится рядом? Ему не было никакого дела до этого, поводы для сомнений растворились. Я вообще был удивлён тому, что он решил заговорить первым.       – Всё такой же искатель приключений – прохрипел бесцветным голосом, полузакрыв глаза.       От всей души исходила моя улыбка к нему. Я знал, он поймёт эту улыбку: как бы оправдывающуюся, немного даже извиняющуюся, призванную сгладить все углы, во всём, чтобы он ни вспоминал и ни думал в тот момент.       – Думал от меня скрыться? Я тебя так не оставлю.       Локтем ткнул его в бок. Как неваляшка, качнулся, вернувшись затем в первоначальное положение: сидел, сутулясь, с таким же тусклым взглядом глядя на закат.       – От тебя попробуй скройся. Везде достанешь.       Прозвучало двусмысленно. Немой укор в словах. Я не сдавал позицию, так же радушно ему улыбаясь.       – А ты… чего тут? Один совсем, от всех скрываешься. На тебя это, конечно, похоже…       Что-то слова не шли на ум. Это притом, что он так на меня и не посмотрел. Если бы глядел, я совсем бы затих, точно говорю.       – А надо ли что-то здесь говорить? Копаться в правдах и неправдах в попытках найти объяснения. Для тебя тут ничего нет, Краш, твоё место отнюдь не здесь, со мной.       Так наш разговор и развивался, и с каждым новым таким словом я сам тускнел, пропитываясь духом изгнания.       – Да ладно тебе, – упрашивал я, затейливо тянув гласные – признайся, только меня ты и ждал, а? Хотя ты, наверное, припомнишь мне старые обиды…       Молчал. Томно выдохнул.       – Старые – скучающе протянул он.       Почему он выбрал именно это слово? Я мог сколько угодно делать непонимающий вид, но правда, на нас двоих пришедшаяся, оттого бы не изменилась.       Тишина. Даже природа стихла – для нас двоих.       – Ты скажешь, что не хочешь ничего возвращать, да? Как же так-то: в обмен на замок ты обзавёлся какой-то лачужкой? Не кажется ли тебе это забавным?       – Возвращать? Нет, из того, что было, – нечего. В обмен? Я ничего не менял. Жди реплики о том, что все получают то, что заслуживают, – не дождёшься; я знаю, чего я хочу: хочу, а не заслуживаю. Хотя врать незачем, ничего мне не надо, всё и так уже расползлось куда только можно. Вся эта картина ни капли не забавна, тут веселить себя просто нечем.       «Не дождёшься» – это прозвучало однотонно, без нападок. Я отчётливо видел и понимал этого человека: Тень. Тень не желает солнца, не тянется к нему, наоборот, скрывается от него. Я хотел уводить всё в сторону шуток, но он был непробиваем, вернее сказать, уверен в своих словах, в каждом, не говорил ничего постороннего, всё только существенное и качественно взвешенное, обдуманное.       Я ждал горячих споров и дискуссий, честно. Ослиное упрямство было моим путеводителем в мире его неверия и скепсиса, но дорога к нему так и не привела меня. К нему – того, которого я знал. Он сдался? Вряд ли он бы с этим согласился. То, что он сказал затем, пырнуло меня, в самое сердце, задев дремлющее эго:       – Уходи. Тут тебя ничего не ждёт. Жизнь у тебя другая. А эта – поглядел на неё и хватит. Вот, подумаешь, да вспомнишь как-нибудь, что такое старость.       Впервые, и искренне, я нахмурился, нервно выдохнув. Подпрыгнул, чуть ли не закатил скандал, начав растолковывать ему, как сильно заблуждается и что упускает, по своей собственной воле. Творение ополчилось против своего Творца. Он посмотрел на меня – мальчишку; юнец, не знающий, что вообще говорит. И я увидел в этом взгляде…       Отец.        Ошарашенно смотрел на него, и он на меня, снизу-вверх, точно на исполина. Я немного да вымахал, а он нисколько не изменился в плане роста… Как будто дал себе зарок ни в чём не меняться и сохранять это состояние.       – Да разве ты стар? – Со спёртым дыханием и сдавленным голосом беспомощно промямлил я. – Одумайся, Кортекс! Мне ли не знать, кто ты и на что способен? Скажи прямо, ты дуешься на меня? За все сорванные планы, ожидания, расчёты. Я наплевал на все твои старания, так?       – Ты смотришь в одну сторону, я же вижу совсем другую. Всё это не то, можешь не надрываться, разъясняя мне обратное. Каждое из этих ожиданий сейчас там. – Он показал на закат, чуточку сощурившись, когда посмотрел на «солнечный» яичный желток. – Всё былое на закате, так пусть оно уйдёт за горизонт и впредь не напоминает о себе. Мне не нужна эта лирика, потому что знаю, чего хочу. Я повторяю это вновь, чтобы ты наконец понял, на чём стоит сосредоточить своё внимание.       А потом повторил другое, то, что вновь ковырнуло меня:       – Уходи, здесь время утекает, прямо в этот пруд. Даже если сильно захочешь, не смиришься с тем, что тебе предстоит потерять всё своё бесценное время. Ты, я знаю, его ценишь, я же – нет, перестал давно. Я устарел – духом, умом; скоро и телом оскудею. Я тлею здесь, и наслаждаюсь этим. Чтобы понять, тебе ещё многое предстоит, прежде всего прожить, дольше, чем сейчас есть. Чтобы ты также помнил: я всего-навсего ответил миру взаимностью; он не желал меня и я не желаю его – взаимность. Другого не дано, ибо случай такой: если окончательно проваливаешь всё, что делаешь, с негативными последствиями для всего мира, скройся, иначе от тебя ничего не оставят.       Он хотел, чтобы я убедил себя, что от него ничего не осталось. Как хорошо, что я не поверил, это было бы ложью, наглой, им навязанной ложью, глупейшим обманом. Благодаря этой встрече я понял, каким настырным могу быть, когда меня хотят убедить в том, что явно не так, что не соответствует реальной картине и просто не может быть таким, каким себя обрисовывает в моих глазах.       Ну, тогда же я вдолбил себе в голову, что ушёл проигравшим. Это было эгоистично: общаться с ним ради каких-то побед и достижений. Не за тем я увиделся с ним. Но теперь всё выглядит не таким отравленным и утерянным, когда знаю, что он только что ушёл от меня, после дня рождения.       Отец.       Смелые слова, я их не чуждаюсь. Мир их услышит – это я решил твёрдо, не важно, как бы он начал отнекиваться, называя эту затею откровенно неразумной. Это он был без ума, вот что я внезапно увидел в этом щупленьком, сгорбившемся старце. Я пообещал себе реабилитировать его: не медицинскими средствами и способами, а теми, которыми умею и в которых он нуждается – пониманием. Он знал, чего хочет, но забыл; перестав искать, он принял первую приглянувшуюся ему идею. Он нуждался в поддержке, но можно не сомневаться, что в таких случаях никогда в этом не признаю́тся.       Ведь он тоже стал другим. Достойным доверия или нет – мне было плевать. Я позабыл всякие оценочные мерила, которыми пользуются люди, выключил здравомыслие и принялся искать непредсказуемые решения. Вот мне и пригодилась моя настырность, только теперь во благо, даже если придётся действовать на нервы. Ничего, поболит да пройдёт. Он сделал для меня бесценное: дал новую жизнь, которая вновь преобразовывалась, становилась новой. Как новизна может прийти в мою жизнь дважды? Этот вопрос полагался для Нео Кортекса, а он захотел быть в тени. Нет, так быть не может, и если появился я в его жизни, это уже не лечится. Хех! Чистосердечие и альтруизм. И не скажу, что раньше я был не таким. Наоборот, все ростки уже дали свои всходы. Рост – во всём; подъём, расцвет, – и пусть видят все, кем я искренне дорожу в своей жизни.