К чему приводит любопытство

Мы вышли из гостиной Гриффиндора (слава Мерлину, нас никто не заметил) и шли по коридорам старой школы, сворачивая в абсолютно рандомном направлении. Я перестала считать повороты, потому что если бы впереди шла я, мы бы давно запутались в вествистых поворотах замка. Я шла за Томом, молясь, дабы нас не заметили, вздрагивая при каждом шорохе, боясь увидеть хоть одну живую душу. Но везёт ему, словно выпил Феликс Фелицис, нам никто не попался, кроме, разве что, кучки девчонок, провожающих Риддла восторженными взглядами. Щебечущие между собой пятикурсницы, прижались друг к другу словно в птенцы в гнезде, краснея под взглядом Тома. Я хмыкнула, едва ли не закатив глаза. Ещё бы, не заметить красоту брюнета, было равносильно тому, чтобы не знать Гарри Поттера. Бледная кожа, чуть проступающие вены на запястьях, тонкой паутинкой поднимающиеся вверх, стройное тело в величественной мантии, и самое прекрасное — лицо. Слегка заострённый мужественный подбородок, заметные скулы, аристократический нос, поднятый вверх, словно его вовсе не интересует окружающий мир, правильные черты лица, в меру пухлые губы, и словно два омута глаза. Те девочки явно чуть не упали в обморок, стоило ему подмигнуть им, что вызвало волну отвращения, пробежавшую по позвоночнику. Признаться самой себе, что он красив, да, это было сложно, однако смысла обманывать саму себя не было. Наконец мы дошли до знакомого гобелена Выручай-комнаты. Мы вошли в уютную, небольшую комнатку, заполненную шкафами и мягкими креслами, а также подушками. Комната была самой обычной, не вычурной и не богатой, но и не похожа на тюремную камеру. Излучающей странный уют и спокойствие, словно здесь было своеобразное убежище. У Риддла был вкус, и это стоило понять давно. Меня слегка удивила кремовая двуспальная кровать, однако я скрыла недоумение. Наверняка будет водить сюда девушек. Сердце пропустило удар — увидев его улыбку, я почувствовала горечь, представляя, если он так же улыбнется кому-то ещё. Я начала корить себя за легкомыслие и проклинать его очаровательную улыбку, очень напоминающей искреннюю, однако с примесью хитрости и лукавства. По телу прошла волна жара, от чего-то трепещущего в груди. Электрические импульсы лизнули затылок, отчего волосы слегка встали дыбом. Лицо покрылось краской, а щеки вспыхнули подобно спичке также по щелчку пальцев. Почему мне не так нравился книжный Риддл? Он тоже остроумен, расчетлив, добр и… Всё же я завороженно смотрела как он ходит по комнате, проводя тонкими пальцами по корешкам книг. Обращается с ними, как с живыми, сдувая пылинки, и поглаживая большим пальцем правой руки. Я неосознанно узнаю в его движениях себя. Вижу и вспоминаю, как совершенно также откидываю непослушные прядки со лба, прикусываю щёку изнутри, задумчиво сощурив глаза. Как он хмурится, точно также, до глубокой морщинки на лбу, и глазами, обрамленными густыми ресницами, прищуривается. Книг было много. По-настоящему много. Они заставляли все стеллажи, пестря разноцветными обложками, так и маня к себе. Их было настолько много, что на секунду я сравнила комнату с библиотекой. Я заперла на ключ частичку души которая жалобно и тепло ноет рядом с ним. Частичку, которая разрывается на миллион таких же, которая сходит с ума, и расшатывает мое внутренне спокойствие. В этот момент, я пообещала не забывать с кем я общаюсь. Сколько жизней он погубил. Сколько сломал судеб. Сколько горя и боли принёс в этот мир. Тогда наваждение прошло, и победила та часть Гермионы Грейнджер, которая хладнокровна, умна, рациональна и, конечно, равнодушна к Риддлу. Поэтому, я не начала диалог, а схватила книгу «Волшебные шахматы и секрет победы» начала яростно читать её, несмотря на то, что читала её раз шесть. Том не оставил это без внимания и произнес с долей иронии: — Забавно, что из всех возможных книг, ты выбрала самую скучную и неинтересную, — он ухмыльнулся. — Забавно, Риддл, что-то, что не нравится тебе, не обязательно не нравится другим, — грубо ответила я заставляя его бровь поползти вверх. — Что-то случилось, Гермиона? — его голос не был обеспокоенным, ему скорее было смешно наблюдать за мной. Поэтому я, не придумала ничего умней, как его игнорировать. Абсолютно. Делая вид, что увлечена книгой настолько, что не замечаю окружающий мир, я едва ли расслышала, как он позвал меня по имени. Сначала тихо. Затем настойчиво. А позже раздраженно и громко. Я пять минут пялилась в одну страницу (что для меня неестественно, ведь я быстро читаю, и Риддл это знает), и действительно не заметила, как он оказался около меня. Я сидела на мягком пуфике, полностью абстрагировавшись от мира. Пялясь в страницу так усердно, словно стараясь просверлить в ней дыру. Том подсел на корточки, и положив одну руку мне на макушку, сжал волосы, оттягивая на себя. Я вздрогнула от неожиданности, а он прислонил своё лицо к моему и прошипел: — Может соизволишь ответить на вопрос, грязнокровка? — в его глазах, могу поклясться, мелькнула красная искорка. Как ни странно, это слово я перестала считать оскорблением. Я уже давно не на втором курсе и пора уже признать своё положение в магическом обществе. Я научилась фильтровать чужие колкие словечки, в чем мне отлично помог Малфой, к тому же, Гарри никогда не давал меня в обиду. Но слова Рона выжгли обидную надпись на моём сердце. Вместе с запахом горелой плоти у меня осталась жгучая обида и изнывающая, кровоточащая рана. Но Риддл… Мне казалось почему-то нормальным, что он так меня зовёт. Я почти что хлопнула себя по лбу, собираясь сказать что-нибудь обидное в его стороной, но мой рот произнёс совершенно другое: — Отвали, Риддл, — грубо отмахнулась я. — А ты уверена? — с этими словами он слегка сжал горло, надавив на голову ещё сильнее, — твоё тело… говорит другое, — сказал Том и был абсолютно прав. Щёки предательски заалели, а сердце колотилось сильнее чем когда-либо, однако внизу живота начало медленно и сладко тянуть. Я с трудом сглотнула, проклиная его руки, с этими заметными венками, и тонкими пальцами, которые я успела возненавидеть. Что-то во мне предавало меня, оставляло все прежние правила и нормы, рвясь к Тому, стараясь как можно больше проводить с ним время. Но Том резко поднял руку, выдернув меня из сладких грёз, заставляя выронить книгу и вскочить вместе с ним. Он придавил меня к стене, прислоняясь лбом к моему. «Слишком близко!» — билось в сознании загананной птицей. Я приоткрыла рот чтобы возразить, сделать хоть что-то и вырваться из хватки, но он коснулся их рукой и очертил контур, заставляя забыть обо всем. И хоть что-то грейнджеровское яро сопротивлялось и кричало об рациональности, ноги подкашивались, становясь похожими на вату. Одна рука была сбоку от моей головы, а вторая приподняла за подбородок. Место, где он прикоснутся пальцами горело. Медленно, он прислонился губами к моим. Легко и невесомо, по-детски и ласково, так аккуратно, что если не чувствовать исходящего от него тепла, то невозможно понять что он рядом. Я вздрогнула и, затаив дыхание, закрыла глаза, ожидая тёплого поцелуя, всем сердцем желая, чтобы он не отстранялся. Всем сердцем, хотя на деле мозг давно бил тревогу, пытаясь вразумить глупый орган. А мысли о их борьбе были ещё глупее. Живот скрутило от осознания неумения целоваться, стыда и собственной неопытности. Но у Тома были другие планы, и он резко прикусил мою нижнюю губу. Моё тело было готово ко всему, кроме этого. Я болезненно вскрикнула и распахнула глаза, вываливаясь на бешеной скорости из иллюзий, но зажав рот рукой, он приблизил губы к шее. Я почувствовала капельки крови стекающие по подбородку, леденящие горячую кожу. Том провёл губами от шеи до губ и остановился. Я жалобно всхлипнула пытаясь вырваться, но безуспешно. Риддл всё так же держал одну руку рядом с головой, а второй придерживал за талию. Он слизал капельки крови с шеи, и принялся зализывать ранку на губе. Мерлин… Мимолётные касания, которыми он одаривал мое тело, дурманили получше чем полноценные поцелуи. Дразнили, выводили из себя, затуманивая разум. Который, кстати, уже не пытался меня образумить. От конца языка по мне прошёл рой мурашек, а внизу болезненно запульсировало. Все внутри сжалось, рассылая горячие импульсы по телу.Он провел губами к моему виску и убрал руку с макушки. Очертив напоследок контур губы большим пальцем, он отстранился. На его губах появилась усмешка, а в глазах было… Что это? Горящие, чёрные, слегка прищуренные и горячие словно раскалённая лава. Страсть вперемешку с желанием и игривостью смешалась в радужке, отчего он казался мне ещё красивее, чем обычно. Он неровно дышал, а я и вовсе забыла как это — дышать. По спине бегали мурашки, взгляд расфокусировался, губы горели, а коленки тряслись. Такое чувство опьянения, и слегка разбавленное разочарованием, что он отстранился. Я глубоко вздохнула, и он, кажется, заметил это. Я молила богов, чтобы он ничего не говорил, но меня, видимо, не слышали. — Хочешь, чтобы я продолжил? — хриплый баритон действовал на меня успокаивающе, а перспектива попробовать его губы на вкус, была невероятно заманчивой. Он опалял дыханием шею, заставляя вздрагивать при каждом выдохе. Я всеми силами заставила себя ответить. — Н-нет, — и это было самой большой ложью за, кажется, всю жизнь. Он разочарованно выдохнул, а через секунду отстранился совсем и отошёл. Его лицо приняло безразличный вид, а я, почувствовав дикое смущение, вылетела из комнаты красная как рак. Смущение сдавливало меня огромным грузом. И уже оказавшись через десять минут на своей кровати с балдахином, я удержалась чтобы не крикнуть в подушку. Почему? Почему?! Почему он вызывает столько эмоций у меня, а сам абсолютно спокоен и безмятежен? Вместо смущения пришёл гнев, словно пожар, разгорающийся в моей голове. Лицо стало красным, но уже от злости. Как он посмел? Как он посмел?! Как посмел тронуть меня, докоснуться губами, а затем спросить о продолжении. Да я такого Рону бы никогда не позволила! НИ-КО-ГДА. Меня захлестывали противоречивые чувства. Сознание вновь разделилось на две стороны. Одна хотела прижать его к стене и жадно мять губы, попутно раздевая, а вторая кричала о том, что это, мать его, ВОЛДЕМОРТ! «Но ведь он пока не стал настоящим Волдемортом» «Мать твою, Грейнджер, Риддл всегда им был, скорее всего уже успел кого-нибудь убить!» «Одного, не значит сотни тысяч!» «Но он убьёт родителей Гарри!» «Он может измениться!» «Ты даже не знаешь настоящий ли он!» — что правда, то правда, я не поверила бы в инцидент в Выручай-комнате, если бы не сладкая боль в губе, с которой всё еще маленькими каплями текла кровь. Он дотронулся языком. Ох, Мерлин… Слишком много его, передоз, перенасыщение, перебор. Это запах, заставляющий вздрагивать и эти чертовы руки, с этими, будь они прокляты, пальцами и его чёрные словно ночь глаза, мерцающие как сотни звёзд. Слишком неправильный, недоступный, очаровывающий, дурманящий И… Нужный. С упоением понимаю, что уже ночь и, не раздеваясь, плюхаюсь на кровать, проваливаясь в оковы сна.