К чему приводит любопытство

— Гермиона, ты в порядке? Сдавленный стон. Как же больно дышать, Мерлин. Ещё один вздох с этой тяжестью на груди и… Живоглот! Так это ты на мне лежишь? По глазу недовольно бьет рыжий хвост. Кажется, у меня сломаны ребра. Или… Почему я ничего не помню? В голове вместе с болью мелькают картинки произошедшего. Боль от Круцио, рана Тонкс, разъяренный аврор и Том. Как вокруг него обвиваются верёвки и резко стягивают, заставляя упасть на колени. И моё горло, не способное даже хрип издать. Глаза начинают слезиться от резкого света, а шум вокруг становится слишком навязчивым. Тупая боль пульсацией распространяется по телу. Я заставляю себя приподняться на локтях. Живоглот раздумывая, стоит ли ему спрыгнуть или остаться на мне, в итоге выбирает первый вариант. За что я была ему безумно благодарна. Я сумела расправить плечи и как следует вдохнуть. Перед глазами всё расплывалось, двоилось, а потом с бешеной скоростью кружилось. Смена позы отдалась болью и в голове, и в пояснице. Сквозь мутную пелену я смогла разглядеть только ярко выделяющийся цвет волос Рона. А может и не Рона. Кого-то из Уизли, точно. Да и голос похож на его. Глаза норовят в любую секунду захлопнуться и, наверное, закатиться. Я со всей силы сжимаю зубы, которые отвечают мне неодобрительным треском. В горле першит словно я не пила несколько дней. Воспоминания, затмившиеся на мгновение резкой болью, вновь всплыли в голове. Я судорожно выдохнула, стараясь сесть и максимально выпрямиться. Возможно ли что это был сон? Ночной кошмар, просто ничего серьезнее моего разыгравшегося на нервах воображения. Просто сон. Как бы я хотела чтобы это было так. И хоть я всегда хорошо помнила свои сны, иногда не забывая их даже под конец дня, настолько хорошо запомнить каждую деталь было невозможно. Не-воз-мож-но. Этот голосок в недрах сознания я стремительно заперла всё там же. Возможно. Просто плохой сон. Когда тело немного пробуждается и кончики пальцев уже начинают чувствовать действительность, они чувствуют как раз таки тепло. Не теплый ветерок и даже не мягкость рыжей шерсти. Чью-то руку. Я была уверена, мою руку в данный момент кто-то крепко сжимал. Так крепко, что она затекла, и пошевелить ей было более чем проблематично. Когда сесть удалось взор упал на склонившуюся к плечу голову Рона, тихо храпевшего, в нелепом свитере и с растрепанной шевелюрой. Даже забавно. Его волосы тогда походили на волосы Рона. Когда я видела его последний раз. В доме у тётушки. Не в этом кошмаре. Не в этом же? Логика подсказывала, нет, логика просто кричала, срывая голос, что совпадений быть не может, и что мой кошмар на деле никакой не кошмар. А явь. Самая настоящая реальность. Интуиция также была согласна. Во мне вообще всё говорило приготовиться к новостям. Не просто к новостям. Мысли в таком русле заставили бешено колотиться сердце. Рон дернул головой, и мне померещилось что его веко приоткрылось, от чего я осмелела, и протянув руку, легонько ткнула его в грудь. Реакция последовала не сразу, а если бы я не ткнула настойчивее раз пять, то вообще бы не последовала. Рон недовольно что-то буркнул и наконец, разлепил глаза. Чей тогда это был голос? Вроде бы женский. Заметив меня, Рон дёрнулся, ударяясь головой о спинку стула. Сейчас меня не волновало ничего кроме вопроса. Одного единственного вопроса. Рон попытался натянуть на лицо подобие улыбки, однако вышло настолько кисло, что стоявший рядом фикус, казавшийся мне до этого просто зелёным пятном, кажется, заметно поник. Тогда Рон спрятал зубы и попытался что-то сказать. До меня не сразу дошло, что губы он уже разъединил, и из них даже вырвался какой-то звук, судя по горлу, но вот только я его не слышала. Чтобы хоть как-то помочь ушам, и спросить у Рона гложущий, прямо-таки разъедающий изнутри вопрос, я закашлялась. Рон чуть помедлив неожиданно встал и удалился. Чёрт, нет. Мне нужно знать. Сейчас же. Горло горит, отдаваясь болью, а небо, от чего произвести звук было крайне сложно. Рон вернулся через пару минут со стаканом воды, показавшимся мне тогда чуть ли не святым. После глотка свежей воды рычащий зверь в горле на время утих, и я смогла шептать. — Что… Что случилось с тем пареньком? — знал бы Рон как тяжело мне далась эта фраза, пилил бы меня восхищенным, а не вопросительным взглядом. — С каким? Его простота ответа не на шутку раздражала. Этот вопрос сейчас интересовал меня больше местности. Больше чего-либо то ещё. — Задание… С Гарри… Его поймали? — голос срывается превращаясь в хрип. Рука, держащая стакан, безостановочно дрожит, заставляя жидкость биться об стенки и выплёскиваться на наружу. Туман проходит и я чётко вижу несвойственные Рону морщинки раздумий на его лбу. Неизвестность пугает. Не молчи, пожалуйста. — Гермиона, из всех вопросов тебя интересует только этот? — лицо озаряет незадачливая улыбка. — Просто скажи. — Не знаю, — Рон фыркает, продолжая держать мою руку, от чего хочется немедленно ее вырвать. — По-моему, его поймали. Загребли за какую-то кражу. Хотят, правда, повесить что-то посерьёзнее, но… — Рон кашляет, очевидно намеренно переводя тему. — Ты то как? Интересуешься каким-то идиотом, не беспокойся, за противостояние аврорам его точно посадят в Азкабан, уж Гарри об этом позаботится, — Рону, кажется, эти слова приносят облегчение и он ждет того же от меня но… Я забываю как дышать. Это не было кошмаром. Этот кошмар не закончится. Никогда. — Тебе-то какое дело? — Рон говорит так обыденно и привычно, с такими же паузами и с такой же интонацией, что я бы пожелала не вникать в суть его слов. Азкабан, Мерлин, нет, только не за кражу! Быть такого не может! Пальцы разжимаются и стакан летит вниз, ударяясь об пол и разбиваясь на мелкие кусочки. Стёклышки разлетаются по полу, а глаза у Рона удивлённо выпячиваются. На звон стекла реагирует Живоглот, срываясь с места, царапнув длинными когтями по деревянному полу. Рон взмахом палочки собирает стакан и вытирает воду, но вопросов на его лице становится больше. Изо всех сил стараюсь сдержать подступающую дрожь. — Всё хорошо? Нет. Нет нет нет нет нет. — Да. Прости, я очень устала. — Может, пока не будешь вставать? Судя по пению птиц за окном и звону посуды из соседней комнаты я в доме Уизли. А чего еще следовало ожидать, когда первым что я увидела, это рыжую макушку. Позвоночник хрустнул, тем самым соглашаясь с идеей Рона. Перед глазами резко потемнело, когда я села и склонила голову, положив её на колени. Волосы хлестнули по лодыжкам, и голова закружилась ещё сильнее. Понимая, что далеко я так уйду, я резко встала, и тут же облокотилась об стену. Провела ладонями по шероховатым обоям, соскабливая кожу. он мгновенно привстал, готовясь меня ловить. Но обошлось без этого, и натянутая до состояния струны спина наконец выпрямилась. Виски всё еще отдавались пульсирующей болью, а ноги подкашивались. Оттолкнувшись от стены, я поплелась на кухню. Первым испытанием стала лестница, так некстати существовавшая здесь всю жизнь. Крутые ступени так и кричали: «Ступай, Грейнджер, если хочешь свернуть себе шею» Рон стоял сзади и беспомощно глядел на мою руку, запрещавшую ему что-либо делать. По маленькому шажочку я преодолела все ступени и чуть не запнулась об небольшой порог арки, отделявшей коридор от кухни. Там, судя по всему, активно хозяйничала миссис Уизли. В нос ударил запах запеченной в духовке курицы, и у меня засосало под ложечкой. Походка стабилизировалась и была уже не так похожа на пьяного, обкуренного медведя. На кухне за длинным столом сидел Гарри, а по сторонам близнецы. Неподалеку от Гарри сидела Джинни, а рядом с ними, как ни странно, Билл. Гарри задумчиво читал газету, глазами прожигая в бумаге дыру. Фред и Джордж с удовольствием уплетали какое-то лакомство, под недовольное ворчание миссис Уизли о сбивании аппетита. Билл сосредоточенно постукивал пальцами по столу, отбивая неизвестный мне мотив. Ну, а Джинни пыталась абстрагироваться от шума. Всё было как обычно. Всё было привычным, родным и тёплым. Пропахшим невероятно вкусными обедами миссис Уизли. Шумевшим громкими голосами близнецов, увлечённо о чем-то спорящих. Раньше это было таким неотъемлемым что казалось, это никогда не перестанет быть моим вторым домом. Я с трудом перешагнула порог, и все взоры синхронно обратились на меня. Как я и ожидала первой подлетела Джинни, с неразборчивым криком меня обнявшая. Затем меня похлопали по плечу другие Уизли и только затем Гарри. В его глазах было столько сомнений, что в сердце в груди забилось сильнее. Сколько я проспала? Что сейчас с Томом? Его поймали? Вдруг он вырвался? Мерлин, дай сил мне выдержать это. Затем крик Молли, и ее такие же тёплые как и у дочери объятия, а потом расспросы. Они посыпались неожиданно, сразу со всех сторон, словно я была единственным существом во вселенной. Я понимаю, что прямо мне никто не скажет, что сейчас с Томом. Задавать такой вопрос действительно странно, и я начинаю издалека: — Гарри, что с Тонкс? — я сажусь за стол, и кидаю мимолетный взгляд на газету, где буквы так и кричат о Пожирателях смерти. Взгляд не хочет уходить с бумажки, а так как сейчас мне важнее разговор, я отодвигаю ее подальше. — С ней всё хорошо. В Мунго все залатали. Что… Что с тобой? — Всё в порядке, — об этом свидетельствует почти не дрогнувший голос. Вот только в груди сейчас всё смешалось, запуталось и превратилось в огромный, неразделимый узел, стремящийся выбиться из тела. Сердце с каждой минутой ускорялось, а воздуха в лёгких становилось все меньше и меньше. — Что там случилось? И, Гарри, что случилось с… ним? — по его взгляду можно было понять, что он прекрасно понимает о чём это я. Вот только Гарри думает что я волнуюсь за судьбу магического мира, а не за самого Тома. Мерлин, как же это всё-таки страшно. Самым сложным было делать невозмутимый вид. Говори уже… — Там, на площади, мы думали ты погибнешь, — разговоры и скворчание на сковороде затихает. — Аврор не целился в тебя… Он просто хотел спасти тебя из лап этого ублюдка. — его кулаки сжимаются, а голова опускается вниз так, что чёлка закрывает глаза. Да, Гарри, вот только спасать меня из его лап нужно было раньше. Гораздо раньше. На полгода, примерно. — Не знаю кто это, но… Гарри за руку выводит меня в коридор, подальше от лишних ушей. Я послушно следую за ним, сложа в жесте защиты руки на груди. — Он как-то связан с Волдемортом. Я доложил об этом Кингсли, а он пообещал провести расследование. Завтра пройдет суд. Сжимаю кулаки так сильно, что белеют костяшки. Во мне все сжимается и уменьшается до размера атома. Я съеживаюсь и начинаю дрожать. Пытаюсь проглотить эту новость, осмыслить ее, хоть немного разобраться в решении. Сделать хоть что-нибудь. Я вцепилась пальцами в водолазку сильно натянув ткань, от чего она грозилась порваться. В груди защемило, а из-под ног ушла земля. — Н-не может быть. Суд за кражу, это ведь не… Несправедливо. Неоправданно. Он невиновен, я… Сухой кашель вырывается из груди. Потеря координации и я падаю на стену. Больно ударившись плечом, я попыталась выпрямиться. Измученный организм требовал отдыха. — Гермиона, почему ты не понимаешь? Это он во всем виноват, это он причина нападений! Почему ты не хочешь понять? Его поймали на собрании Пожирателей! Он украл не просто какую-то вещицу. Он украл чашу! Чашу Пуффендуя! — Гарри резко обрывается, заметив как я сползаю по стене. — Гермиона? — Что с ним теперь будет? — плевать на конспирацию. На всё плевать. Из глаз плещут слёзы, а остальное лицо закрывают спутанные волосы. — Герм… Я не знаю. Пожалуйста успокойся. Его обязательно накажут. Большая вероятность того, что его упекут в Азкабан. Повесят на него преступления Пожирателей. Тш-ш-ш… Гарри обнимает меня, а я утыкаюсь ему в плечо. Он шепчет ещё что-то успокаивающее, но это работает наоборот. Я цепляюсь за Гарри как за последнюю ниточку реальности, за последнюю ниточку надежды. Он все неправильно понял. Я не хочу смерти Тома. Мерлин, мягко сказано. Но я знаю, скажу об этом Гарри — и ничего не изменится. Гарри тут ничего не решает. Он ведь однажды тоже был на суде. В роли подсудимого. Вот только поглаживание по голове и объятия не успокаивают. Рыдания усиливаются, пока я вовсе в который раз проваливаюсь в темноту. *** Ей разрешили присутствовать на суде. Слава Мерлину, как свидетельнице, ей разрешили. Какая-то старая женщина, всем своим видом идентичная Амбридж. Разве что, в её гардеробе преобладал фиолетовый. Она видела его и слышала свое сердце, трясясь от страха так, что люди на скамье неодобрительно шикали в ее сторону. Гермиона видела как его выводят со связанными руками, и с волосами, прикрывающими лоб. Голова поначалу была опущена, а затем гордо поднята. Том без страха взирал на всех присутствующих на закругленных скамьях. Он был так спокоен. Так убийственно спокоен. Он так величественно, так бесстрашно вышагивал от дверей к креслу, словно он здесь король и словно это был его трон. Гермиона, казалось, волнуется больше него. Том даже не кинул на нее взгляд. Ни одного. А Гермиона считала каждую секунду. Каждую секунду, проведённую в этом проклятом месте, ломающем жизни людей. Виновен он или нет — ей было плевать. Она молилась за него. Как мантру шептала — пожалуйста — и это настолько заело в голове, что губы сами приоткрывались, не производя при этом звук. Том даже сейчас излучал опасность, заставляя поёжиться даже самых привыкших и стойких к такому судей. Том всем своим видом показывал — он их не боится. Его прямая спина не нуждалась в поддержке спинки стула, а потому ее не касалась. Он сидел расслабленно, но прикоснуться к ней спине не разрешал. Пока не начали говорить. На лице его была такая многослойная маска, что не вглядывайся Гермиона в нее тысячу раз, приняла бы это как лицевой паралич. Несмотря на невозмутимость и спокойствие парня, Гермиона не чувствовала ничего хоть немного ободряющего. Время для неё шло предательски медленно, растягивая минуты, превращая их в ненавистные часы. У девушки были влажные ладони. Ее трясло. Её колотило. Возможно, Гермиону бы даже выгнали, если бы не крепко сжимающая руку Джинни. Она помогала понять, когда Гермионе следовало взять всё под свой контроль. Волнение перед экзаменами никогда не сравнится с этим. Волнение в Тайной комнате было просто ничем. Она никогда не волновалась так, как сейчас. Никогда. Кто-то слишком долго по бумажке читал ненужные строчки. Слишком долго. Настолько долго, что Гермионе сто раз захотелось умереть. — Вы, Майкл Брувстери, обвиняетесь в содействии с Пожирателями смерти. Обвиняетесь в краже, в нападении на отряд авроров, в нападении на магов, на магглов, а также в сокрытии информации по делу. Согласно статье магического кодекса номер 67… Ещё пять минут разглагольствования и ещё пять минут её дичайшего стресса. — Итак, суд готов принять решение. Пожиратели смерти все до единого будут упрятаны в Азкабан, а Вы, являясь их главарем приговорены к поцелую дементора. К… К чему? Это ведь шутка? Шутка ведь, да? Мерлин, скажите что да. Гермиона изо всех сил сдерживает крик. Сдерживает себя чтобы не зарядить рукой по самодовольной роже судьи. Все одобрительно гогочут и кто-то даже посмеивается. Гермиона хотела умереть. А ещё лучше забыть этот кусок. Эти мгновения. — Возможно, последние слова? Такая едкая насмешка. Конечно, они ведь так долго не могли поймать виновника. И теперь, полюбуйтесь, он абсолютно беспомощный перед ними. Но на лице Тома не дрогнул ни один мускул. Он даже не шелохнулся. Так легко произнести это, да? Смерть. Сме-рть. С-м-е-р-т-ь. Такое краткое, и скупое на звуки слово. Сухое. И ведь самое обычное. Почему людям так больно слышать его? Почему? Том стряхивает волосы, попавшие на правую часть лица. На лице проскальзывает подобие улыбки. — В Министерстве сейчас все настолько прогнило и расшаталось, что даже шайка Пожирателей справилась бы с управлением лучше. Но его слова только подогревают гнев. — Ах так?! К приговору в пункт добавляется оскорбление должностных лиц. Ваша казнь переносится на день раньше. Сейчас! — мужчина лет сорока пыхтит от гнева, становясь похожим на спелый помидор. Всё его лицо пронизано ненавистью, направленной на одного человека. Несколько людей встали и вышли из зала. Не все хотели видеть чужую смерть. А до Гермионы вообще не доходило происходящее. Для неё существовало только лицо Тома, медленно оглядывающего зал. Внезапно при очередном взоре, его взгляд встретился с её. Гермиона вновь задрожала, в бессилии опуская руки. Она чуть привстала, дабы чья-та голова с отвратительной прической не мешала обзору. В его глазах прочесть что-либо было сложно. Все такие спокойные. Неужели только Гермионе хотелось взять и закричать? Убить всех на скамье судей. Всех до единого. В глазах Тома было… Понимание? Беспокойство? Что-то родное и нужное, то, как он всегда на нее смотрел. Она приоткрыла рот и тихо прошептала: нет. Он понял. Покачал головой и слегка улыбнулся. Он прощался с ней? Мерлин, нет! Гермиона открывает рот, чтобы заткнуть все эти злорадствующие возгласы, чтобы своим криком пробудить милосердие в сердцах прогнивших людей. Но звука нет. Просто… Нет. Гермиона пытается вдохнуть — у неё получается. Опять?! Кто-то опять бесцеремонно заткнул ей рот? Гермиона чувствует, как ее резко дергают за руку и поднимают со скамьи. Это такая же дрожащая Джинни. Рыжеволосая в доли секунды уводит её из зала. Гермиона не верит. Просто не верит. Только и успевает что следовать за Джинни. *** Гермионе послышалось, что из груди вырвался какой-то сдавленный треск. Оглушительный и знакомый. Такой, когда маленькие дети наступают на свою куклу, ломая тем самым пластмассовую кожу. Кукольные ножки вздрагивают и трещат по швам, а грудная клетка с хрустом ломается. Именно так она себя и чувствовала. Сломанной куклой. С пустыми, безжизненными глазами в которых отражался блеск лампы. С аккуратными шарнирными конечностями. Сломанными. Поднимаешь её ручку и она быстро вернётся обратно, стукнув по тонкому телу хрупким запястьем. Вот только её рука не была сломана. Её вполне здоровая конечность могла запросто выгибаться и вращаться в разные стороны. Без труда. Вот только нужно ли ей было это? Тогда когда грудную клетку сдавили сотнями гирь, а потом безжалостно притопнули ножкой. Как капризная девочка, раздавившая свою куклу из-за прихоти. Она верила, нет, она чувствовала что где-то там далеко в небе, намного дальше какой-то мстительный божок также наступил на неё. Визгливо посмеялся и наблюдал, как здоровое тело умирает от больной души. От мёртвой души. Она думала она была мертва. Была уверена, что это не её тело, и что её грудная клетка уже просто не может вздыматься. Просто не может. Как не может и его. Она была уверена, после того как всевышнее создание раздавило её, из сердца выплеснулась кровь, залив все внутренности. Измученный орган отбивал последние свои удары, отплясывал последний танец. Вот-вот и она уже не жилец. Мёртвая, холодная, прямо как его взгляд. Но он смотрел так на всех. На всех кроме неё. А для неё практически полностью тёмно-синие омуты были полны нежности. Лишь для неё. И от этого хотелось себя в клочья разодрать. Как угодно, лишь бы не чувствовать, как душа разбивается подобно сброшенной с высоты хрустальной вазе. Она догорела. Он поджог её. Зажёг её, ещё давно, почти такую же пустую, и она хранила в себе этот огонёк, лелеяла и берегла, прижимая руки к груди в желании согреться. Растила для него, подкармливая внутреннее пламя прикосновениями к нему. Она отдала ему своё сердце, позволив ему сначала яро пылать, а затем тлеть. Потому что больше этот огонёк уже ничто не поддержит. Эту горстку пепла уже ничто не зажжёт. Феникс погиб без шанса на возрождение. Без единого шанса. И Гермиона ощущала, как чудовищно пусто стало в районе сердца. Нет, не так когда она видела пустую постель и даже не так когда прощалась с ним. Теперь в её душе разместилась огромная тьма. Настолько непроглядная, что просчитать её границы невозможно. А Гермиона так не любила. Когда нельзя просчитать. Не любила. Сейчас же боль была невыносимой. Больнее чем Круцио. Круцио всегда отпускало. Накидывалось разъярённым зверем, раскалённой лавой, жгло, но отпускало. А это не жжёт. Не жжёт, чёрт возьми. Потому что она уже ничего не чувствует. Кроме этой боли. И эта боль не прекращается. Она становится сильнее и сильнее, затягивает, заставляя забыть прежние заботы. Вплоть до еды. Еда? Зачем ей еда? Она ведь мертва. Почти не дышит. А ночью она не могла спать. Плакала полночи. Просто, тихо, в подушку. Иногда в Живоглота. Иногда она сидела на коленях прислонившись к стене и билась об неё. И, Мерлин, как же она проклинала себя за это. Где-то отдалённо осознавала, Гермиона Грейнджер бы не сдалась. Никогда не сдаётся. Гермиона бы не сдалась. Никогда. А эта Гермиона просто плачет. Плачет, а потом резко прекращает и пялится пустыми глазами в персиковую стену. Много часов. Но она не считает. Для неё исчезло время. Для неё вообще всё исчезло. Она сама для себя была ничем иным как оболочкой. Вот только если раньше она лишь немного ощущала, каково это, существовать без Тома, то теперь она понимала. Теперь она действительно была пустой оболочкой, названной телом. И с каждым днём она теряла себя. Словно ничтожные остатки души не желали оставаться в исхудавшем бледном теле и пытались вырваться. Словно из Гермионы вылетала душа. Словно это её поцеловал дементор. А порой она думала. Думала, что и вправду лучше бы её. Лучше бы она погибла в тогда. От рук авроров. От чего угодно. Только не от этого. А Гермиона никогда и не задумывалась, каково это, никогда больше не касаться чёрных волос. Никогда. И вновь слёзы. Их было так много. Откуда они вообще брались? Она ведь не пила. Совсем чуть-чуть только, из-за Джинни, горестно смотревшей на нее. Уизли была рядом, не позволяя подруге умереть от голода и жажды. Но как она может умереть? Она ведь. Уже. Мертва. А Гермиона хоть и никогда не сознается, но не переставала верить. Ни на секунду. Эта вера была слабая, очень очень слабая. Но была. Мерлин, она верила. Что Том… Что? Что Том? А она боялась произнести его имя. Как многие боятся произнести его ненастоящее имя. Даже у себя в голове. Потому что одна мысль и её уже разрывает. А когда она не думает об этом, в те редкие секунды когда ей удается отвлечься, и измученный организм переключает внимание хоть на что-нибудь другое, она ощущает пустоту. И заполнить ее уже ничто не может. Она погасла. И погасла, кажется, навечно. А Джинни растерянно гладила её по голове. Неумело и ласково. Вкладывая заботу. Но… Не так как он. А от этого Гермионе захотелось никогда больше не чувствовать. Никогда не видеть. Не ощущать эту чёртову руку. Потому что рука не его. А его рука до неё уже никогда не дотронется. Никогда. А Джинни шептала что-то успокаивающее. Она не умела успокаивать людей. Хотя, кто вообще мог успокоить настолько отчаявшегося человека. Мёртвого — про себя поправила Гермиона. Неживая. Такой она считала себя. И не чувствовала практически ничего кроме боли и капли благодарности Джинни. Но ведь правда, словно лишили настоящих чувств. Картинки перед глазами стали расплывчивей, запахи прекратили щедро одаривать вздернутый носик, вокруг всё стало тусклым и незаметным, а чужие голоса доносились издалека. «Пройдет. Поверь, обязательно пройдёт» А от этого Гермиона чуть ли взвыла. Не от злости на подругу, конечно же нет. От безысходности. И от того, что уже в мёртвом, как она считала теле, что-то всё ещё чувствовало. Что-то все ещё ощущало. Что-то ещё могло болеть. И болело. Очень, мать твою, сильно. А рыжеволосая говорила, словно успокаивала её от расставания с парнем. От этого хотелось кричать. Не просто какой-то парень. Не просто расставание. Но это и было расставание. Вечное. Будь проклята это вечность, чтоб её. Не такая огромная как дыра в её груди. Уже ничто в мире не сравнится с этой её дырой. Ничто.