Жрец и юный господин

      Два часа до аэропорта в Токио плюс тринадцать часов полёта до Лондона, и Чуя уже садится в старый, добрый чёрный DB9. Конечно, с дороги он довольно сильно устал, так как давно не летал на столь дальние расстояния, так ещё и ночью. Но показывать это он не собирался, решив дождаться приезда в особняк, чтобы замертво упасть на свою по-королевски огромную и до жути мягкую, словно облако, кровать, а не засыпать, сидя на кожаном сидении, просыпаясь с болью в шее.       До особняка ехать было достаточно долго, а смотреть тупо в окно настроения не было, так как ничего привлекательного для него не было в этом городе, в который он не так уж и часто выходил, проводя почти всё время на территории особняка Озаки. Не то чтобы ему запрещали, но он и сам не горел особым желанием туда выходить, хотя когда был маленьким не раз пытался сбежать, но все его попытки оказались неудачными, за что он потом получал немалое наказание. Он рос, а вместе с этим и отпадало желание выходить за эти стены, наслаждаясь огромным садом, видом на ночной город и книгами, некоторые из которых он читал в тайне, такие как сказки или же сентиментальные, романтические произведения, дабы не рассердить свою бабушку, считавшую подобные вещи какой-то глупостью и заставлявшую читать серьёзную, на её взгляд, литературу. Подобные воспоминания наводили лишь скуку и капельку тревоги, ведь он не знал, чего и ожидать от этой встречи. Сейчас он почувствовал себя маленьким, пугливым и слабым птенцом, что, выпав из своего гнезда, переломав все крылья, учится летать, пытаясь вернуться на эту высоту.       Где-то через час они уже подъехали к огромному особняку, что ни капельки не изменился за столь долгий срок, если только его атмосфера, что стала более жуткой, серой и депрессивной. Всё тот же серый кирпич, огромные деревянные окна, что настежь закрыты, старенькая черепица и кирпичные дымоходы, рядом с домом небольшая оранжерея, в которой выращивали самые красивые, живые и пленительные цветы, что так любила Коё Озаки. В этой оранжерее она любила проводить почти всё своё свободное время, держа за руки маленьких двойняшек, что были такими разными, противоположными, как лёд и пламень. Один из них, самый весёлый и беззаботный, срывал цветы, говоря какие они красивые, что они напоминают ему маму. Таким был Рокудзё Озаки, а его противоположностью был Чуя Озаки. Если же брат срывал и дарил цветы матери, то Чуя просто наблюдал за тем, как они растут, как за ними ухаживают, иногда и сам за ними ухаживал, например, польёт, удобрит или обработает, а после проделанной работы, весь грязный, но довольный наслаждался их яркими бутонами и запахами, что наполняли всю оранжерею. Рокудзё нравились цветы, а Чуя любил их, в этом и разница между ними, которую замечала только Коё. Один смотрит на поверхность воды и видит своё отражение, второй смотрит вглубь и видит то, что скрыто от обычных глаз, он видит не себя, он видит то, что находится внутри него. С этими местами у Накахары связано много воспоминаний, к сожалению, не всегда тёплых и приятных, но всё равно ценных, так как из каждого он выносил что-то своё. Как и раньше, по стенам дома расползались красно-зелёные лозы декоративного винограда, что придавали этому зданию особого шарма и загадочности. Бывало, что маленький Чуя, прочитав какую-нибудь приключенческую книгу, представлял, как он лезет по этой лозе вверх и, открыв с ноги окно, забирается в комнату и спасает королеву — Коё — от злой матери, — его бабушки — что держит её в заточении и всячески запугивает. В такие моменты он представлял себя славным рыцарем, конечно, без коня и меча, но рыцарем. А как-то раз он и в правду полез по этой лозе, и когда был уже около окна, сорвался и упал прямо на серую спирею, что огромными кустами разрасталась под окнами, благодаря которым ничего кроме царапин Чуя не получил. Конечно, всё было бы не так ужасно, если бы это не заметила бабушка, после этого случая он больше никогда не читал приключенческие рассказы и не представлял себя каким-то героем, так как полученное наказание выбило из него всё желание. Коё, услышав такую историю от старшего сына, тихо рассмеялась и потрепала его по голове, сказав, какой же у неё замечательный рыцарь растёт, на что тот улыбнулся, тихо шмыгнув носом, пытаясь не заплакать. Вспомнив это, шестнадцатилетний Чуя усмехнулся и с теплотой посмотрел на лозу, что разрослась ещё больше.       Машина остановилась, и только Чуя решил потянуться к ручке, как дверь открывается, точнее её открывает дворецкий, что, по-видимому, давно ждёт их приезда. Выйдя из тёплого салона машины на улицу, его слегка перетряхнуло от такой смены температуры. Следом за ним вышел и Рокудзё, что пренебрежительно посмотрел на дворецкого и приказал ему тот час же отвести брата в дом, а сам же вновь сел в машину, браня медлительного водителя и уехал со двора. Конечно, такое отношение Накахара считал омерзительным и неприемлемым, но просто промолчал, решив оставить этот разговор на потом.       Дворецкого, что его сопровождал, Чуя помнил отлично, так как тот часто приглядывал за маленьким наследником и его младшим братом, что своими проказами доставлял проблем, что не скажешь о старшем, который, осознавая всю ответственность, павшую на его хрупкие плечи, старался вести себя как взрослые, вести себя так, как они того ожидали, но и он иногда мог принести проблем, например, те же самые побеги и не только за территорию особняка, что так и не свершились, но и просто с занятий. В такие моменты маленький Чуя убегал либо в свою комнату, прячась в своём тайном месте, а именно в шкафу, где у него всё было обустроено для чтения книг или игры в машинки, которые он брал у брата, из-за чего тот жаловался матери, а иногда и бабушке, что оканчивалось для старшего трагично, из-за чего ненависть к Рокудзё росла. Также он сбегал к дедушке, что был ещё жив, рядом с ним он чувствовал себя в безопасности, он мог быть абсолютно обычным, озорным, беззаботным ребёнком, пока их не найдёт бабушка, что одним своим присутствием убивала в нём ребёнка, возвращая к реальности, хоть и столь жестокой.       Шаги глухо раздавались по слабо освещённому коридору. Картины, с которых на них смотрели жуткие лица и морды, всё также висели на своих местах. В детстве они не раз пугали двойняшек, только каждый видел в них своё, но была лишь одна картина, которая по-настоящему пугала Чую и никого больше. Это был его собственный портрет, в котором он видел что-то, что не поддавалось объяснению. Он не знал, что именно его пугало в нём, почему, глядя на него, у него кружилась голова и начиналась паника, но он всегда боялся его и лишний раз не ходил в зал, где он и висел, предпочитая обходить его стороной.       Не заметив, как они дошли до двери, Чуя врезался в широкую спину дворецкого и болезненно ойкнул, принимаясь тут же кланяться и извиняться. — Юный Господин, вам не стоит извиняться, — старик удивился такому поведению, но даже слегка обрадовался, ведь редко встретишь столь вежливого хозяина, тем более в этом особняке, с тех пор, как умер Рандо Озаки, — дедушка Чуи — как покинули это место Коё, Огай и сам наследник.       Чуя промолчал, потупив взгляд в пол и шумно вздыхая. Легко улыбнувшись, он прощается со стариком и заходит в комнату, где его уже ждёт расстеленная кровать и чистая одежда. Конечно, было бы разумно сейчас переодеться и поспать с дороги, но он решил всё же оставить сон на вечер, а сейчас заняться делами, но для начала он приведёт себя в порядок. Взяв из шкафа первую попавшуюся одежду, он направляется в душ, чтобы смыть с себя всю эту грязь, да слегка взбодриться. Когда он совсем закончил, то быстро надел бордовую рубашку, синие брюки и пиджак. Посмотрев на часы, он направился в столовую, с детства помня, когда начинался завтрак в этом доме, на который нельзя было опаздывать. Шагая по длинным и пустынным коридорам, он чувствовал себя немного не комфортно, ему всё время казалось, что кто-то за ним наблюдает, что кто-то ходит точно по его следам. Нет, Чуя не был параноиком, но чувства незащищённости и тревоги ощущал, находясь в этом здании, а зная бабушку и её закидоны, не удивился, если бы она попросила кого-нибудь проследить за ним. Но, с горем пополам, он всё-таки открывает тяжёлые деревянные двери и заходит в столовую, где и видит бабушку в окружении слуг. С последнего дня, как он тут был, это место знатно опустело. Теперь семья Озаки не соберётся вместе за одним столом, лишь бабушка и внуки, а на данный момент и то один.       Бабушка ни капли не изменилась. Её лицо было всё также серьёзно, взгляд высокомерен и пронзителен, манеры утончёны, прямая осанка, несмотря на её немолодой возраст, а также громкий, пронизывающий до дрожи голос, что эхом отзывался в зале. — Давно не виделись, Озаки Чуя. — Она махнула рукой, и служанки в тот же миг поспешили удалиться, оставив их наедине.       Теперь они были лишь вдвоём в этом зале. Мёртвая тишина давила на Чую с не меньшей силой, чем взгляд его бабули, направленный точно на него. От такого пристального, холодного взгляда становилось не по себе, было ощущение, будто время сейчас остановилось, будто всё замерло. Биение маятника в больших старых часах лишь нагнетало. — Я — Накахара Чуя, жрец храма Фукудзава в одной из небольших деревенек Японии. — Он отчеканил каждое слово, давая понять ей о своей силе, смелости и спокойствие, что явно не царило внутри него, а только снаружи. Вновь повисло молчание, во время которого они смиряли друг друга презрительным, холодным взглядом. Раньше он никогда бы себе не позволил этого, но сейчас перед ней стоит не маленький пугливый шестилетний Чуя Озаки, а сильный, смелый шестнадцатилетний Накахара Чуя, что решил взглянуть всем своим страхам в глаза, а не пряча свой взгляд в пол, содрогаясь и сжимаясь от каждого шороха и дуновения ветра. Разница между ним прошлым и нынешним была с одной стороны колоссальной, а с другой её и вовсе не было.       На такое высказывание Адела ничего не ответила, лишь молча указала на место напротив, приглашая внука к столу. На что тот поклонился и, сказав краткое и равнодушное спасибо, сел за стол. Сложив руки в молитве, он поблагодарил Бога за пищу и принялся к трапезе, не забывая про правила этикета, что за столько лет могли забыться, особенно если вспомнить быстрые перекусы, когда он опаздывал в школу. В такое утро он слетал с лестницы, быстренько брал со стола тост или бутерброд и убегал. Узнав про это бабушка, она бы заставила рассказать его все правила этикета, прочитала бы кучу лекций, на которых он бы сто раз успел бы вздремнуть, но не сейчас. Он понимал, что не лучшее время для разборок, тем более с таким человеком, что никого не послушает, настаивая на своём. Часы пробили восемь утра и Адела поднялась из-за стола, сказав тихое, но звучное «иди за мной».       Ослушаться её Чуя не мог, поэтому, быстро встав из-за стола, он пошёл точно за ней, держа спину прямо, бросая на всё равнодушный, даже усталый взгляд. Сейчас он жалеет о том, что не лёг спать, а решил пройтись по особняку вместе с бабушкой, так как сил сейчас не было и он просто валился с ног. Но вернуться назад он уже не мог и вряд ли сможет в ближайший час. Они шли по длинным коридорам с множеством комнат, пока не пришли в зал, который он всё время старался обходить. Это зал, где висел его портрет, где Адела его обучала, где происходила большая часть ссор. Комната была просторной и одинокой, выполненной в холодных, умеренных тонах. В ней было много книжных шкафов, камин, где стояло пару статуэток и фотографий, в углу, возле окна, старый деревянный письменный стол, за которым Накахара чуть ли не всю жизнь пробыл, кожаные диванчики и кофейный столик, на котором всегда стоял дорогой фарфоровый сервис. Бордовые шторы в пол были задвинуты, не впуская в эту тёмную обитель свет, отгораживая от мира, что всё это время жил за стенами особняка.       Чуя подошёл к своему столу и легко провёл по нему рукой, как и ожидалось, ни пылинки, вокруг царила чистота и порядок. Его последние записи были аккуратно сложены в стопку и положены на край стола, взяв один из листов, он усмехнулся, вспоминая, когда вместо того, чтобы записывать то, что ему диктует бабушка, описывал погоду за окном, после чего шторы в этом зале стали навсегда задвинуты. Приятные и такие глупые воспоминания подстерегали его на каждом углу, как и те, что нанесли немалый урон по детской, неокрепшей психике. Сейчас он ходил по всему залу и рассматривал каждую вещицу, что-то изредка вспоминая, иногда не самое приятное. Сделав таких пару кругов, заглянув на каждую полочку, он остановился посередине и заинтересованно взглянул на бабушку, что села на кожаный диван, не прекращая смотреть на внука. — А ты подрос, стал ещё краше и умнее, жаль, что твои родители тогда забрали тебя с собой. До сих пор не могу поверить в то, что их нет с нами, хорошо, что ещё ты спасся, а то я бы не пережила ещё и твоей смерти. — Когда Адела говорила об этом, на её лице и мускул не дрогнул, она абсолютно равнодушно отнеслась к смерти собственной дочери и её мужа, что Чуя мог прекрасно понять, просто взглянув на неё один раз. — Мы так долго тебя искали, что не поверили своему счастью, когда узнали, что ты жив и находишься в Японии, получив такую информацию, я сразу же отправила Рокудзё возвращать тебя домой. — Бабушка, прошу простить меня за мою грубость, но это не мой дом, мой дом там, в той глухой, живой и беззаботной деревне, где есть дорогие для меня места и люди, встрече с которыми я благодарен Богу. — Чуя отвернулся от неё, не желая показывать ей свою тёплую улыбку, вызванную воспоминаниями о столь чудесном месте, о столь прекрасных людях, к которым он долго не мог привыкнуть, но от которых так и не смог отвыкнуть. — Прошу прощения, могу ли я вернуться в свою комнату, уж больно я устал с дороги, не против, если мы перенесём разговор? — Как тебе угодно, Чуя. — Больше она ничего не ответила, тихо выходя из комнаты, оставляя внука одного со своими мыслями, в которые он бы с радостью погрузился.       Сейчас Накахара мог вдохнуть полной грудью, обретя свободу, хоть и временную. Конечно, такое отношение Озаки его пугало, но он решил не думать об этом, а и в правду поспать хотя бы пару часов, чтобы отдохнуть перед серьёзным и явно неприятным разговором. Только чего от него хотела Адела, зачем она задавала эти странные вопросы, для чего она строила из себя заботливую бабушку? Над этим ему оставалось ломать голову, но это что-то, явно, было связано с его приездом в особняк и это было далеко не наследство, так как его они могли спокойно, слегка попотев конечно, но забрать. Быстрым шагом он направился в свою комнату, не раз встретив по пути служанок, что кокетливо и приветливо ему улыбались, что немало его забавляло.       Пройдя в комнату, он снял с себя брюки и пиджак и плюхнулся на огромную и мягкую кровать, наверное, только ради неё он бы и приехал сюда. Укутавшись в одеяло как блинчик, он уснул, проваливаясь в приятный, лёгкий сон. Он даже и не помнит, когда в последний раз видел сны, тем более такие спокойные, не сносящие крыши и не заставляющие тебя просыпаться в холодном поту. Ему снилось, как он летает в небе, проплывая сквозь мягкие, белые, как первый снег, облака. Сейчас он чувствовал себя шестилетним мальчишкой, что мечтал о каких-то подвигах, приключениях, необъяснимых и запутанных событиях. Он хотел богатой воспоминаниями жизни, желательно приятными. Он чувствовал себя легче лёгкого, он был свободным, как птицы, что каждый день летают в небе, наслаждаясь полётом. Вот и Чуя мечтал летать, но не как птицы, а образно. Он хотел легко парить в небе под названием жизнь, наслаждаясь её минутами. Странный конечно сон, но приятный и успокаивающий, что как раз ему было нужно. Спал он всего пару часов, но несмотря на это был бодрым и полным энергии, он готов был обследовать этот особняк вновь, вспомнить все его тайные места, в которых он бывало скрывался от слуг и родных, а особенно от Рокудзё, что всячески надоедал ему своими капризами. Потянувшись, он сонно зевнул и бодренько встал с кровати, которую принялся сей же час заправлять. Конечно, он мог бы попросить об этом горничную, но он же самостоятельный и с таким пустяковым делом может справиться сам. Раздвинув шторы и открыв окна, он впустил природу в свою обитель, ветерок приятной прохладой наполнил комнату, принося вместе с собой запах ароматных цветов, а солнечные лучи наполнили комнату слабым дневным светом. Одевшись, он вспомнил про книгу и найденную флешку, содержимое которой хотел с нетерпением посмотреть. Как он помнил, в кабинете отца должен был остаться старенький, слабенький ноутбук, который мог работать с документацией и обладал выходом в интернет, в принципе, большего ему и не надо было. Сунув флешку в карман брюк, он направился в старый кабинет отца, что находился на третьем этаже.       Вновь он шёл по этим бесконечным коридорам, поворотам, пока не дошёл до третьего этажа, что в корни отличался от второго, на котором находилась его комната. Здесь всё было таким тёплым, уютным и родным, что он вспомнил, как часто заглядывал сюда без разрешения, наблюдая из-за маленькой дверной щели, как работает отец или как мама сидит с братом. На этом этаже всё дышало теплом, любовью и заботой, даже сам интерьер говорил об этом. Вся мебель была сделана из светлого дерева, вокруг было много живых цветов, картины светлые и приятные взывающие только восторг и восхищение, бежевые шторы всегда были раздвинуты для того, чтобы солнечный свет, хоть и слабый, но проникал в дом, а окна были открыты, запуская в помещения прохладу, запах дождя и пряных цветов. Вот и сейчас это место было таким же, только он уже не сможет посмотреть в дверную щель, как же работает Огай, он больше не увидит сидящую в кресле Коё, что играла с малышом Рокудзё или же читала очередной роман. Подойдя к двери отцовского кабинета, он пару раз дёрнул за ручку, но дверь так и не поддалась, что означало лишь одно — она была закрыта.       Где искать ключи, он не знал, хотя у него и было пару предположений. Первое, наиболее вероятное и удачное, что они у дворецкого, а второе, что они у Бабушки, которая ни за что не отдаст их ему, если он что-нибудь не выполнит по её просьбе, так сказать, равноценный обмен. Заметив проходящую мимо горничную, он окликнул её и спросил о том, не знает ли она, где сейчас дворецкий, на что та робко ответила: «сейчас он в гостиной, мается от скуки». На это Чуя лишь усмехнулся и, поблагодарив девушку, направился точно туда, идя привычной расслабленной походкой. Постучавшись, он бесцеремонно вошёл в гостиную и сел рядом с дворецким, что был немало удивлён таким жестом наследника. — День добрый, старик, как поживаешь? — Откинувшись на спинку мягкого дивана, Чуя закинул ногу на ногу и блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной, прерываемой тихими шагами в коридоре, шагами маятника в часах и его собственной болтовнёй. — Неплохо, юный господин, а вы к нам какими судьбами? — Старик довольно улыбнулся и, прищурив свои маленькие серые глаза, посмотрел на подростка, что также спокойно и беззаботно валялся на диване, ничем особенным и дельным не занимаясь. — Да вот, братец нашёл, но это сейчас не важно. Я к тебе по делу, у тебя есть ключи от отцовского кабинета? — Сейчас Чуе оставалось лишь мысленно надеяться на то, что ключи у старика, а значит и у него в кармане. — Допустим, а вам они зачем? — Хочу побыть в его кабинете, посмотреть, чем он занимался, где сутками мог пропадать, так что, вы дадите мне их? — Он протягивает руку ладонью вверху и довольно улыбается, когда небольшая связка падает ему в руку. Напоследок он слышит лишь то, что он изменился и изменился в лучшую сторону. Такие слова заставили его обернуться и замереть на месте, минуту глядя точно в хитрые серые глаза старика, что легко и искренне улыбался в данный момент.       Подбросив ключи в верх и поймав их, он чуть ли не побежал в кабинет, желая поскорее удовлетворить своё любопытство, что росло в нём с каждой минутой всё больше и больше. Вставив заветные ключи в замочную скважину, он быстро повернул их и зашёл в довольно-таки пыльный кабинет, в который не ступала нога человека с момента их отъезда. Убираться сейчас здесь не было времени, так как надо было побыстрее найти ноутбук и вернуться к себе комнату, пока его не пришла навестить бабуля. Облазив шкафы, ничего кроме книг, старых газет и прочего он не нашёл, поэтому оставалось лишь одно место — компьютерный стол, один из ящиков которого был закрыт на ключ. Найдя на связке нужный, он открыл ящик и, выдвинув его, достал старенький, местами потёртый ноутбук, что сейчас был его спасителем. Быстренько закончив, он выключил свет и закрыл кабинет, после чего направился в свою комнату.       Уже минут через десять Чуя сидел на своей мягчайшей кровати и смотрел содержимое флешки, там было всего лишь две папки: «Исповедь неполноценного человека» и «пометки». Первая папка его шокировала, получалось, что всё то время у него в кармане была флешка Дазая, который все эти годы не прекращал работу над книгой. Такое представить было сложно, но он всё же решил. Кликнув кнопкой мыши по папке, а после и по документу, он стал читать всё с самого начала. Он прочитал ему уже давно известное начало, что при первом прочтении вызывало много вопросов, впрочем, как и всегда, а потом наткнулся на момент, которого нет в его книге, что все эти годы была рядом с ним, что означало одно — Дазай всё это время совершенствовал её:       «Один день похож на другой. Час за часом ты думаешь об одном и том же, в твоей голове существует лишь одна мысль, что не исчезает, если только на пару часов. Наверное, глупо такое слышать от обычного и, вроде, ничего непонимающего подростка, не правда ли? Разве не все так думают? Но такое же бывает, когда дети взрослеют намного раньше, чем должны были, чем им это положено. Детство им не так запоминается, лишь тяготящие душу моменты, обрезки памяти, затмившие всё остальное. Игры со сверстниками становились им скучны, и лишь для того, чтобы их не обидеть, прекрасно зная, что им на тебя всё равно, ты пытался быть весёлым. Иногда это было искренне, а иногда наиграно. Их компания казалась тебя вроде и родной, а вроде и какой-то чужой, ты чувствовал среди них себя отчуждённо, ты боялся сказать что-либо, что могло бы им не понравиться, ты боялся их мнения, ты боялся их. Да, именно страх заставлял тебя оставаться рядом с ними, но не в самой компании, так как ты был на расстоянии от них, на мысленном расстоянии. Ты стал избегать их всё чаще при любой удобной минуте, зная, что твою пропажу не так уж и быстро заметят. И ты этим пользовался. Всегда. Каждый день. Палящее солнце тебе уже наскучило, оно стало обжигать тебя своими яростными лучами, уже не привлекая к себе того трепетного, любящего и радостного взгляда. Тебя стали привлекать дожди, что тихо или же наоборот, громко, словно удары по барабанам, стучали по крыше твоего дома или же подоконника. Ты полюбил холодные завывания ветра, поднимающие опавшие осенние листья с земли, что вихрем взвывали вверх. Окно. Это стало твоим излюбленным местом, глядя в которое ты просто забывался и не только в своих мыслях, но и в простом пейзаже, что казался тебе чаще всего родным и сладостным.       Ты больше не носил свои синие джинсы и яркие футболки, предпочтя им чёрные брюки, рубашки и свитер. Ты больше ничего не помнил, твои мысли исчезали слишком быстро, так как одна, самая главная, не давала тебе покоя, отгоняя остальные. Ссоры. Ты стал слишком конфликтен и озлоблен, даже сам не зная почему, вроде, ты совершенно обычный, ведёшь себя так же, как и каждый день, но вдруг что-то у тебя в голове переключается, и ты становишься совершенно другим человеком. Этот «другой» человек — одна из твоих масок, что ты однажды, совершенно невзначай, хотя… не так, ты создал её специально, чтобы кому-то понравиться, ты не хотел быть не как все, ты пытался влиться в компанию, запоминая каждое слово, молча поддакивая, даже не зная, о чём они там болтают. Глупо, скажите Вы? Я с вами соглашусь, но, увы, от этого никуда не деться, ведь что ты можешь сделать совершенно один против огромной толпы? Вспомните Чацкого, да, он с одной стороны победил, но общество всё равно задавило его своей массивностью, своим числом. А теперь подумайте, стоит ли быть собой ради такого? Игра. С каких веков людей преследует «игра в счастливую жизнь»? Не я первый и не я последний, это вечная проблема, что не исчезнет никогда, что будет расти с такой же силой, как недоверие, ложь и злоба. Ответьте мне, Вам никогда не казалось, что в воздухе витает чёрное облако дыма, а у людей глаза горят жаждой, жаждой власти, унижения, сладострастия, «они словно ягоды боярышника, колышущиеся на ветру, но… Даже птицы их не едят. Они не сладкие, горькие или ядовитые, они просто никакие. Совершенно бесполезные, пустые ягоды. Никто не хочет их сорвать, они остаются одни, увядая, высыхая и умирая». Так же и с людьми, они остаются в конечном итоге одни, увядая и высыхая, прощаясь со своей жизней. Одиночество — это то, чего ты так хочешь, но чего боишься. Опять страх, быть может, именно страх мешает нам жить? Если вырасти в страхе, недоверии, лжи, ты теряешь себя. Ты начинаешь бояться людей, больших скоплений, боишься их огромных осуждающих взглядов, их ядовитых языков. Но что заставляет тебя жить в этом мире?» — О Господи, что же творится в твоей голове, Дазай? — Чуя отложил компьютер в сторону и, задумчиво посмотрев на балконные двери. Выходить на него сейчас он не собирался, но двери решил открыть. Прохладный ветер с шумом ворвался в комнату, поднимая бордовые шторы, и наполнил тёмную обитель дождевой свежестью, сладким запахом цветов, что кружил голову.       Чуя ходил из одного угла комнаты в другой, размышляя над прочитанным. Вроде, всё то время, что они были вместе, Осаму ни разу не пытался сбежать от их компании, а наоборот созывал всех. Тогда о ком он пишет? Что это за компания? Чего он не знает о нём? Быть может, Дазай писал о времени, проведённом в городе, тогда компания, от которой он бегал, это его одноклассники? Но раз так, то почему он не вернулся, и что за мысль его тревожит? Почему он всегда говорит загадками, заставляя Накахару изрядно поломать голову. Это до жути бесило рыжеволосого, что готов был рвать на себе волосы, что сотню раз перечитывал одни и те же строчки. Но ответа он не находил, впрочем, как обычно, то, что не лежало на поверхности, а было спрятано между строк он не мог найти. Конечно, он не великий детектив или гений, он самый обычный жрец или же наследник дома Озаки, коим не хотел быть. Если многие мечтают о высоком статусе, немереных богатствах, знаменитом имени, «уважении», то Чуя хотел избавиться от этого как можно скорее, эта суета его раздражала, все эти правила, обязанности так раздражали, а в особенности слово «должен». Он всё время кому-то что-то должен, но зато остальные ему ничего не должны. Никто не понимал, чего хотел маленький наследник в детстве, они знали, что он должен делать, каким он должен быть, что он должен говорить, и Чуя тоже об этом знал, поэтому пытался оправдать ожидания взрослых, чтобы они похвалили его, обняли или же поцеловали, он просто хотел тепла, поэтому старался быть таким, каким его представляли. Но в итоге он стал самой что ни на есть куклой, марионеткой, которую всё время дёргали за ниточки, но на это он ничего не смел ответить, ему просто приходилось мериться со своей судьбой, со своим долгом. Каждый день он проклинай своё существование, проклинал то, что родился в этой семье, что является наследником он, а не его брат, который так этого хотел, не понимая, на что себя обрекая. Мысли о прошлым, воспоминания нахлынули на него с новой волной, и он понял, что если не хочет становиться прошлым «я», то ему стоит немедленно уезжать от сюда, но он понимал, как это опасно для Дазая, потому что он лучше всех знал, на что способна эта женщина.       Часы пробили шесть вечера, и он понял, что сейчас стоит сходить на ужин да вновь встретится с бабушкой и братцем, который уже давно вернулся. Причесавшись и переодевшись, он спустился на первый этаж, где его уже ждали горничные, прятавшие свой смущённый взгляд в пол. — Юный господин, Адела просила пройти Вас с нами, а потом на ужин, — сказала самая молодая и робкая девушка из всех присутствующих, что тихо посмеивались над ней, что не могло не заставить Чую усмехнуться.       Хоть он давно уехал из этого места, но помнил всю прислугу, кроме этой девушки. На вид ей лет шестнадцать — восемнадцать, она была ростом чуть выше его самого, с длинными прямыми каштановыми волосами, что лишний раз подчёркивали её красоту, а костюм горничной придавал ей лишь больше шарма. — Ну-с, миледи, и куда мне стоит с вами пройти и для чего? — Чуя поднял её за подбородок, заставляя смотреть в свои холодные, сапфировые глаза, отчего та вспыхнула и чуть ли не упала, если бы Накахара её не поймал. — Ну что же Вы, надо быть осторожнее. — П-простите, юный господин, — девушка быстро привела себя в порядок и зашла в ближайшую комнату, — Юный господин, следуйте за мной, мне нужно вас подготовить к приёму гостей. — Гостей? А мы кого-то ждём? Вот же ж гемор. — Чуя лениво поплёлся за горничной, слыша за спиной, как остальная прислуга осуждающе говорит о нём и его манерах.       Накахара вошёл в хорошо знакомую комнату, в которой бывало проводил часы, сидя на одном месте, пока его прихорашивали перед очередным вечером. Конечно, это была ещё та мука, когда тебе подбирают наряд, делают макияж, который приходилось терпеть, быть может, именно благодаря этому он спокойно отнёсся к макияжу, который ему делал Фукудзава-доно перед выступлением. Но если раньше перед ним кружилась целая толпа этих горничных, то теперь перед ним была одна единственная, что явно больше остальных разбиралась в моде, что немало радовало его. — Надеюсь, у вас хороший вкус. — Можете не сомневаться в этом, только подождите одну секундочку, я присмотрю Вам что-нибудь. — С этими словами девушка скрылась в огромном шкафу, который больше напоминал по размерам комнату Накахары в Японии.       Чуя же сел на стул и стал крутиться на нём, насвистывая песню с О-Бона. Он только первый день находится в этом месте, а уже скучает по родным местам: по дому Достоевского, по своему дому, а в особенности небольшому саду в нём, по сакуре, что пленяла своим величием и красотой и по храму, что расположился на небольшом пригорке и скрылся за множеством деревьев. Как же он хотел закрыть глаза, а открыв, оказаться в своей постели, может и не такой мягкой и небольшой, но зато любимой. От таких сладостных воспоминаний его прервала девушка, что тихо покашляла в кулак, привлекая к себе внимание.       Горничная держала в руках бордовый костюм, синюю, даже голубую рубашку и тёмно-синий галстук. Сначала такое сочетание Чуе показалось странным, но примерить он всё-таки решил, и как оказалось, на нём этот наряд сидел не так уж и плохо, даже очень не плохо, за что он похвалил девушку. Та, конечно же, засмущалась, бурча себе под нос что-то вроде: «я не сделала ничего особенного», «это моя робота». Такая реакция на похвалу позабавила его, и он лишний раз удостоверился в том, что его бабушка и брат скупы на хорошее слово. Заметив на столе пару чёрных бархатных перчаток, он решил надеть их, чтобы хоть как-то спрятать свои разбитые костяшки и худущие бледные пальцы. Дело оставалось за малым, а именно за макияжем, что был достаточно скуп, но уместен. Сначала его слега припудрили, сделали небольшие стрелки, чтобы подчеркнуть холодность и остроту его ярких глаз. Такое преображение понравилось ему и, вспомнив Дазая, он был уверен на сто процентов, что если бы тот увидел всё это, то непременно же рассмеялся и сказал бы что-то наподобие: «и кто тут у нас ещё принцесска?». — Ну, как я выгляжу? Теперь не стыдно перед гостями показаться? — Чуя немного попозировал, после чего посмотрел на рассмеявшуюся горничную, что прикрывала рот рукой. — Думаю, Вы выглядите сногсшибательно, юный господин, — девушка слегка успокоилась и вытерла выступившие от смеха слёзы, — Только не делайте так перед гостями, а то госпожа Адела будет в ярости. — Договорились, ну что же, я пошёл. — Чуя вышел из комнаты и, убрав эту весёлую улыбку, сделал максимально серьёзное лицо. Каких гостей сейчас он увидит, он понятия не имел, хотя это не особо должно было его волновать, ведь они приехали к бабушке, по крайне мере он так думал.       В зале было не так уж и много народу, всего лишь пять человек, не считая прислугу. Такое не могло не удивить его, потому что обычно если его так долго к чему-то готовят, дом полон важных гостей, а тут всего лишь небольшая встреча. Конечно, это могли бы быть очень важные и серьёзные люди, но для чего им тогда нужен Чуя, если всем заправляет Адела? Да и не стали бы они ради какой-то встречи искать его и забирать из Японии да и на просто совпадение это не похоже. Что-то от него всё-таки скрыли, а об этом что-то он сейчас и узнает. — Прошу пощения за моё опоздание, — поклонившись, Чуя сел на свободное место, что было напротив юной, высокомерной девицы, что оценивающе разглядывала его. Такое поведение девушки ему казалось нетактичным и раздражающим, но ему приходилось держать себя в руках. Именно из-за таких людей Чуя ненавидел знаменитостей или просто богатых людей, что всячески показывают свой достаток и возвышаются из-за этого над остальными.       Большую часть всего ужина взрослые разговаривали о политике, бизнесе, обсуждали других светских лиц, кто разбогател, у кого родилась дочь, кто обанкротился, у кого прогорел бизнес и дальше по списку. Все эти разговоры его не интересовали, поэтому он просто наблюдал за всем со стороны и не раз замечал на себе взгляд этой девушки, что весь ужин как-то кокетничала с ним, на что ему приходилось отвечать. Конечно, он чувствовал отвращение из-за происходящего, но если бы он игнорировал это, то это бы могло обидеть капризную барышню, а проблем из-за неё он не хотел, тем более из-за столь мимолётной и единственной встречи, как он думал.       Впрочем, сама барышня была одета в облегающее красное платье с v-образным вырезом. Причёска у неё была какая-то слишком мудрёная, но красивая, а макияж слишком яркий и совершенно неуместный. Отчего у него появилось пару теорий, либо в парикмахерской работают одни неумёхи, либо девушка сама себе его делала, но посмотрев на него ещё раз, он решил, что второй вариант ближе. В общем, оценку он дал ей низкую, посчитав Дазая в сто раз красивее и привлекательнее, даже не считая того, что он парень. От таких мыслей лицо его немного вспыхнуло, а взгляд забегал по столу. Налив себе в стакан немного вина, вроде это было Bordeaux Rose, он залпом выпил его, отгоняя дурные мысли. Конечно, Чуя ещё не пил столь дорого напитка, но всё же решил попробовать и на удивление ему понравилось, но больше пить он не стал, помня про правило одного бокала. Пока он летал в облаках, все бурно обсуждали его, особенно радуясь возвращению, но сам Накахара их не слушал, зная, что всё это льстивая ложь, но вот на слове «свадьба» он ожил и поднял на Аделу вопросительный взгляд. — Чуя, я хотела познакомить тебя с твоей невестой, Сабриной, ваша свадьба уже назначена и она состоится ровно через два месяца, но тебе не стоит переживать, все заботы о ней мы, взрослые, возьмём на себя. — Адела слегка улыбнулась и продолжала говорить о том, как и где состоится свадьба, какой торт нужно заказывать и какие наряды стоит купить и сколько. — Озаки Адела, позвольте мне сказать своё слово. — Заметив на себе строгий взгляд бабушки, Чуя встал из-за стола и, постучав по бокалу, призвал всех слушать его. Он понимал, что саму свадьбу он не отменит, но это может сделать Адела, исходя из различных обстоятельств, которым он попытается помочь сбыться. — Конечно, для меня эта новость нова, но раз уж решено, значит свадьба состоится, так как я доверяю выбору Аделы. Но прошу, разрешите и мне участвовать в подготовке, не могу же я наблюдать за всем со стороны, тем более это грех — не помочь столь прекрасным дамам, как Вы — Адела и Вы — Элеонора, боюсь, что одного мужчины для организации столь масштабного события будет мало, верно, мистер Бертон? — Да, ты прав Чуя Озаки. — Отвыкнув от своей настоящей фамилии, он хотел уже было возразить, но вовремя сдержался. Легко улыбнувшись, Чуя сел обратно и стал наблюдать за ними, иногда добавляя своё слово, на что бабушка одобрительно кивала.       Новость о свадьбе, тем более его собственной, не мало удивила и шокировала его, теперь он понял, для чего его самого сюда привезли. Только он не особо понимал, зачем им нужен этот брак и почему именно с ним, а не Рокудзё, он же тоже Озаки, конечно, он не прямой наследник, он больше похож отца, но всё же это не причина. Так думая, Чуя пытался перекинуть ответственность на младшего, пытаясь подольше оставаться холостяком, желательно навсегда. Как и мог понять из разговора, то этот брак выгоден для обеих сторон, для семьи Озаки это хорошие отношения с правительством, так как Бертон занимал там немалую должность, а для Патерсонов — статус и уважение, а так же неплохие богатства и связи. Впрочем, все оставались в выигрыше, все, кроме самого Чуи, который узами брака будет навечно прикован к этому месту. Сейчас он мечтал поскорее закончить этот вечер и забыть про него, надеясь, что он уснул за компьютером, а это всё кошмар и он вот-вот проснётся. Жаль, что это всё было реальностью, так ещё и столь горькой. Он даже не раз думал о том, что лучше женится на Дазае, чем на это девице, имя которой даже не знает да и знать не хочет. Хотя выйти замуж за Дазая уже перебор, но если посмотреть с другой стороны, это не самый плохой вариант.       Ещё часа два они разговаривали о том, какая Сабрина — он всё-таки узнал, как её зовут — молодец, прям умница, красавица, только Чуя почему-то этого не видел, впрочем как и бабуля, что видела это дешёвое хвастовство. Так как у этой девушки всё на лбу написано, а именно то, что она любит деньги, дорогие тачки, тусовки, бутики, а муж ей нужен лишь для того, чтобы он ей денег на кредитку кидал, впрочем, самая обычная дочь богатенького папаши. Такие особы до жути бесили Накахару, что не скажешь о Рокудзё, который весь вечер пялился на неё, получая ответную реакцию. «И это перед живым женихом! Какой срам!» — подумал бы Чуя, если бы ему было бы не всё равно на Сабрину, а измена перед свадьбой неплохой повод для отмены всего этого заговора.       Когда всё закончилось, Чуя остался с Аделой наедине, так как она хотела обсудить все детали с ним заранее, а Чуя хотел всё ей высказать по этому поводу. — Адела, Вам не кажется, что это плохая кандидатура, уж больна она ветрена и непостоянна, если честно, я не удивлюсь, если застукаю её где-нибудь в обнимку с братцем. Знаешь, а ведь в правительство можно и иным способом выйти, более гуманным что ли и надёжным, потому что этой семейке от нас только денежки и нужны, ты же слышала, что Бертон на грани банкротства? — Чуя говорил достаточно важно и холодно, вовсе не смотря на бабушку, а глядя в окно, за которым шёл дождь, даже ливень. Мелкие капли стекали по стеклу, а пейзаж растворялся за толщей воды и непроглядной тьмы. Это была бы самая лучшая погода, чтобы встретиться с Джо да попугать его ребят, зашедших на его с Дазаем территорию, жаль, что такое больше не повторится. Они больше не смогут так пугать округу, не смогут проводить всё время вместе, как раньше, дурачась или же просто душевно разговаривая, поглядывая на ночное небо. — Ты слишком внимателен, неплохо же я тебя воспитала, да? Знаешь, а ты прав, с ними у нас ничего не получится, но свадьба всё равно состоится и это не обсуждается. Если не с Сабриной, то с другой, ты думаешь, я не смогу ничего придумать? Я же знаю, что ты просто пытаешься отменить свадьбу, ты же не хочешь оставаться здесь, но позволь тебе кое-что сказать. Пока я жива, я решаю, кто и что делает в этом доме, тебе ясно? Или забыл, что значит непослушание? В детстве тебе мало было? — Адела не кричала, ей не было в этом необходимости, так как сам голос её был звучным, громким и до жути озлобленным. Чуя знал, на что идёт, высказывая это, он знал, что может с ним случиться, но всё равно решил поговорить об этом, надеясь, что этот отъезд её хоть каплю изменил, но как оказалось — нет. Она осталось всё той же железной леди, ненавидящей всех и знающей всё, таким она вырастила и его, точнее пыталась вырасти таким, из-за чего он ненавидел себя, считая себя таким же монстром, неспособным на чувства. — Скажи мне, Озаки Чуя, ты хочешь потерять его навсегда, как своих родителей? Это было их наказанием, знаешь, мне стоило многого, чтобы найти их и не только денег, но и времени. Я бы забрала тебя раньше, но этот Достоевский знал о том, кто ты, ему рассказали твои чёртовы родители и даже помогли спрятать от меня. Но сейчас я наконец-то смогла тебя забрать из того проклятого места. Я вернула тебя домой, мой мальчик, так что будь благодарен. А теперь иди, мне больше нечего тебе сказать.       От услышанного Чуя загорелся гневом. Оказывается, что смерть родителей, смерть её собственной дочери и зятя она сама спланировала, значит, этих бандитов она сама наняла, чтобы убрать лишний груз, поэтому они с Дазаем тогда не умерли. Ведь если бы его убили, бабушка избавилась от этих бандитов, нарушивших договор. Значит их смерти были спланированы, может, даже перед тем, как они уехали. Именно поэтому она их спокойно отпустила, дала им ложную надежду. Но это не могло уложиться в голове Накахары, он не мог этого представить, он не хотел с этим мириться, он просто не верил, точнее не хотел в это верить. Людей, которые дали ему жизнь, которых он любил, которые заботились о нём, убили из-за него, из-за того, что он сбежал с ними, из-за того, что он наследник, из-за того, что он нужен Аделе. Ненависть не только к бабушке, но и к самому себе начинали расти с новой силой. Он же мог предотвратить это, оставшись здесь, в особняке Озаки, дав родителям билет в счастливую жизнь, а не в рай.       Контролировать свои эмоции становилось сложнее, ненависть заполняла его с ног до головы. В порыве гнева он сжал кулаки, стараясь хоть как-то подавить своё греховное желание. Зубы скрипели, а непонятное рычание становилось всё громче. Он не плакал, только не перед ней, хоть ему и хотелось, но он сильный, он не покажет свою слабость больше никогда, он должен быть сильным, чтобы защитить тех, кто дорог ему. Глубоко вздохнув и вспомнив то, что происходит после того, как ему сносит крышу, как он не раз делал больно Дазаю, только ему, потому что только он пытался ему помочь, только он принимал его таким, Накахара успокоился. Он знал, что этим ничего не добьётся, он уже не вернёт родителей назад, зато сможет спасти тех, кто ещё жив, кого она не смогла забрать, лишить жизни.       Чуя развернулся и, хлопнув дверью, покинул этот зал, разрываясь внутри на куски. Он никогда бы не подумал, что пожилая женщина способна на убийство, тем более собственного ребёнка. Такие мысли просто не укладывались у него в голове, она же могла просто забрать его, может и насильно, но зато без жертв, ведь те бандиты, скорее наёмники убили не только его родителей, но и часть жителей. Не только он потерял своих любимых, не только он остался сиротой, таких там было сотня. А всё по его вине, всё потому, что он приехал в эту деревню, потому что он разгневал бабушку, сбежал от неё, как трус. Как же он ненавидит себя. Он же мог предотвратить эту трагедию, просто не приезжая. Он мог это сделать, но в силу своего страха не сделал. — Ты прав, Дазай, именно страх мешает нам жить. Какие же умные вещи ты временами говоришь. — Чуя медленно поднимается на второй, третий и в конце на четвёртый этаж, где жил дедушка. Всё, что находилось на этом этаже принадлежало ему, и маленький наследник не раз забегал сюда, чтобы повеселиться с дедой, поговорить с ним или же молча посмотреть в окно, наблюдая за цветущим садом или просто суетой. Это место навевало воспоминания, но раньше оно было светлым и таким оживлённым, что не скажешь сейчас. Всё здесь серое, холодное и такое отчуждённое, что Чуя вспоминает о том, что после смерти никогда сюда больше не поднимался, боясь бабушкиного гнева, но сейчас ему никто ничего не скажет. Он медленно идёт по коридору, рассматривая каждую вещь, но его удивило, что вокруг царила чистота, будто кто-то здесь до сих пор убирается, хотя он думал, что этот этаж считают заброшенным. Дойдя до главной комнаты, он открывает тяжёлую скрипучую дверь и вспоминает, как сидел на краю кровати и держал дедушку Рандо за руку, пока жизнь покидала его. Можно сказать, что он умер у него на глазах, и когда все стали расходиться, всё понимающий Чуя, до последнего держал его холодную, морщинистую руку, не проронив ни слезинки, пряча свои чувства, свою печаль от других. Но вечером того же дня, когда тело Рандо увезли, когда наследник остался один, сидя напротив окна в пол, он, обняв любимую шляпу деды, рыдал, горько рыдал, срывая свой голос. И только прислуга слышала о его страданиях, но они не смели его успокаивать, прекрасно понимая, как ему тяжело и как ему нужно это одиночество. Вот и сейчас его душа не спокойна, он садится воле окна, примерив старую дедушкину шляпу. Он смотрел на стекающие с окна капли дождя, напоминающие горькие слёзы. — В тот день тоже был дождь.       Его голос резал царящую здесь столько лет тишину. Маятник часов глухо отзывался в этой мёртвой тишине. Не прерываемый дождь с силой барабанил по крыше дома. В комнате не было света, Чуя просто не стал его включать, обессилено сидя на полу, глядя в ночную непроглядную тьму. — Когда ты умер, дедушка Рандо, был дождь. Когда были похороны родителей, был дождь. Когда я второй раз потерял Дазая, был дождь. Не уж то небо скорбит вместе со мной? — прозвучал гром, и Чуя обратил внимания на сгущающие серые тучи, — Сочту это за ответ. Деда, я знаю, что ты где-то там на небе и слышишь меня, поэтому помоги мне. Я запутался, мне так одиноко и грустно, я так хочу извиниться перед Осаму, извиниться за то, что сказал. Он достаточно ранимый, только никто этого не видит, а я задел его. Знаешь, мне сейчас так паршиво, и я даже не знаю из-за чего. Быть может, это всё из-за предстоящей свадьбы, не знаю, с кем она состоится, может с Сабриной, а может Адела придумает что-нибудь другое и найдёт мне новую кандидатку. Но знаешь, я не думаю, что недовольство свадьбой против моей воли может разрывать меня изнутри. Наверное, я просто скучаю. Скучаю по родному дому в Японии, скучаю по этим двум балбесам, по Достоевскому, что всегда и обо всём знал. Сначала меня это раздражало, но после я с этим смирился. А ещё я скучаю по Дазаю, но как-то особенно. Я весь день его вспоминал, придумывал то, что он мог бы сказать, как бы мог пошутить. Я вспоминаю прожитые с ним дни и виню себя за всё, что с ним происходило. Я не знаю, может это просто хандра или просто усталость от недосыпания, но без него мне так тоскливо. Господи, я такой дурак, столько гадостей ему наговорил. Деда, что мне делать?       Никаких изменений. Дождь всё также барабанил по крыше, маятник часов ходил из стороны в сторону. Ответа не было, сколько бы он не ждал. Он даже пытался увидеть что-то в тучах, но ничего стоящего в них не было, просто огромное непроглядное серое полотно. А когда прогремел гром и сверкнула молния, он вспомнил последние и такие важные слова Рандо:       «Слушай своё сердце, малыш Чу, будь творцом своей жизни, не позволяй никому дёргать себя за ниточки, ты не марионетка и не монстр, ты моё маленькое солнце».       Это были его последние слова, о которых он почему-то забыл, которым он не следовал, ведь дедушка желал ему только добра, он донёс до него истину, которую сам искал всю свою жизнь.