Жрец и юный господин

      На землю опустились сумерки. Комнату освещал лишь еле доходящий свет от ночного фонаря, что скучающе стоял во дворе особняка. Никто не хотел нарушать тишины, минутного спокойствия, утонув в своих собственных мыслях. Ветки деревьев робко напрашивались в гости, стуча от ветра по стеклу, шурша своим зелёным одеянием. Бутоны давным-давно закрылись, а их сладковатый запах померк в свежести дождя и ночной прохлады. Дом мелко посапывал, призывая всех присутствующих ко сну, всех, кроме двух влюблённых, что наконец-то признали свои чувства и смело высказали их, что наконец-то распутали свою нить, но надолго ли это? Никто не может знать, ведь всё зависит от них, теперь их судьба, только в их собственных руках. Чуя поднимает на уставшего Дазая свой тяжёлый, сонный взгляд и молча валит его на пол, навалившись сверху и укладываясь на его грудь. Именно такого тепла ему не хватало всю жизнь, чего-то такого простого, но согревающего. Забыв про время, про план, что так тщательно составлял Достоевский и Рампо, он решил забыться сладким сном. Блаженно прикрыв глаза, он стал медленно проваливаться в сон под нежные поглаживания по спине, что вызывали лёгкие, приятные мурашки. Дазай тоже наслаждался этими минутами, сам проваливаясь в мир Морфея, но пытаясь остаться в сознании, так как он понимал, что всё завит от того, выполнят они план или нет, станут ли они жить счастливо или придётся вновь пройти через преграды. — Чуя, время уже на исходе, нам нужно уходить, — Дазай слегка трясёт уснувшего Чую за плечо, пытаясь аккуратно разбудить его и не вызвать град негодования.       Рыжеволосый разлепляет свои сонные глаза и, слегка приподнявшись, глядит сначала в тёмное окно, на пустой двор, а потом на Дазая, слегка прищурившись. Он сладко зевает, прикрыв рукой рот, и трёт усталые очи. — Куда? Ты и в правду думаешь, что мы сможем выбраться отсюда незаметно? После того раза, как я с родителями сбежал, весь дом стоит под охраной, так что это бесполезно, Дазай. — Чуя переворачивается на спину и глядит в высокий белый потолок, вытянув руку вверх. — Нам придётся отыгрывать эти роли до конца, поменяв план. — Допустим, но в чём он будет состоять? — Дазай переворачивается на бок, подперев голову локтем, смотря в бегающий по потолку голубые глаза, что напоминали ему чистое небо или спокойное море, но точно не холодный айсберг или бушующий шторм. — В чём? Ну, нам придётся с тобой отыграть счастливую пару и сыграть эту свадьбу, знаешь, я бы всё это состояние отдал бы, лишь бы посмотреть на тебя в платье, или ты будешь в традиционном свадебном кимоно? — Чуя усмехнулся, за что несильно получил по голове, после чего скрестил руки в примирительном жесте, моля о пощаде.       Всю ночь они провалялись в той комнате на полу, разговаривая совсем ни о чём: о любимом кофе или сорте чая, о самой лучшей для прогулки погоде, пару раз на этом повздорив, о любимой еде, о кино и книгах. Только ближе к рассвету их беседа закончилась тем, что Дазай, начав задавать Чуе очередной вопрос и прождав ответа минуту, понял по тихому сопению, что кто-то уже успел провалиться в мир снов. Этот день был для обоих крайне сложным и полным потрясений, из-за чего ещё надолго запомнится. Солнечные лучи уже давно ворвались в помещение, но ребята так и не просыпались, наслаждаясь сладким отдыхом. За окном уже пели свои серенады птицы, порхающие с ветки на ветку, из гнезда в гнездо. Своим пением они наполняли весь двор и сад, что делало день ещё более привлекательным. Садовник уже вовсю работал, обстригал некоторые ветки пышных кустарников огромными садовыми ножницами. Придворные во всю бегали во дворе, в доме, наводя везде порядки. Бабушка с довольным и властным видом расхаживала по каменным плиткам, наблюдая за сим процессом, а бездельник Рокудзё наслаждался прекрасным завтраком и чтением одного из журналов. И только эта парочка, разлёгшись на полу, продолжала сладко спать, пока в комнату не ворвалась Эвелин, что растеряно оглядывала её. — Юный господин, вот вы где, я вас везде ищу, — Эвелин посмотрел на лежащую в обнимку парочку и, улыбнувшись, стала будить наследника, стараясь сохранить сон его спутнице.       Чуя и Дазай лениво открыли глаза и, переглянувшись, направили на горничную удивлённый и сонный взгляд. — Как ты нас нашла, Эвелин, и что за спешка? — Чуя лениво поднимается и, потягиваясь, разминает затёкшие мышцы. — Это сейчас неважно, важно то, что госпожа Адела ждёт вас двоих на обед, чтобы обсудить все детали вашей свадьбы, поэтому стоит поторопиться, она не любит ждать. — Эвелин поклонилась и покинула комнату в спешке, скорее всего, направившись контролировать кухню.       Дазай устало взглянул на Чую и, перевернувшись на бок, сонно зевнул и прикрыл глаза, пытаясь вновь провалиться в сон, но под прожигающий спину взгляд это удавалось с трудом. С каждой минутой сон улетучивался, а желание проклясть Эвелин, что разбудила этот маленький рыжий комок гнева, росло с большей силой. Осаму нехотя повернул голову, удостоверившись, что Накахара смотрит точно на него и сверлит взглядом, он, состроив недовольную гримасу, всё-таки поднимается, поправляя кимоно. — Чуя, ты знал, что ты жестокий человек? — Дазай бросил на него обиженный взгляд и, посмотрев на дверь, задумался о том, как же ему отсюда выбраться. — Знаешь, мне нужен гид, чтобы хотя бы до ванны дойти. — Я могу быть твоим гидом, мне же спокойнее будет, я всегда буду знать, где ты. — Чуя мягко улыбнулся и, заправив чёлку назад, схватил Дазая за руку и повёл по длинному коридору. Шли они не очень долго, на первом же повороте они завернули и, пройдя мимо пары дверей, зашли в просторную ванную. — Как закончишь, приходи в комнату напротив, я буду ждать тебя там. Такую красоту тебе наведём, Мизуки.       Чуя удалился, оставив Дазая в полном одиночестве. Зайдя в комнату, он стал подбирать ему наряд. Перерыв весь мамин гардероб, наткнувшись на множество платьев, которые Дазай явно не будет носить, он нашёл и чёрное кимоно, что идеально подходило, для обеда да и простой прогулки, что запланировал Накахара. Найдя в мамином туалетном столике косметику, он победно улыбнулся, ожидая прихода ненаглядной жертвы его красоты. Когда Дазай пришёл, Чуя уже успел привести себя в порядок: умылся, переодел костюм на обычные чёрные классические брюки и белую рубашку, расчесал своё гнездо на голове. Осаму ждала тяжёлая участь, сначала на него надели чёрное кимоно, потом стали делать сдержанный макияж, а закончили весь этот ужас небольшой укладкой, несмотря на короткие волосы Дазая, их можно было неплохо уложить. Теперь он был вылитой невестой, на которую наследник не мог не налюбоваться, наслаждаясь своими трудами. — Знаешь, а тебе идёт этот розовый блеск на губах, они сразу такими аппетитными становятся, — Чуя довольно улыбается, когда получают долгожданную реакцию. Дазай просто отворачивается от него, слегка надув щёки и скрестив руки на груди. — Принцесска, ты теперь со мной не разговариваешь?       В ответ молчание, значит он всё-таки обиделся, но на что не пойдёшь ради любимого и единственного дорогого тебе человека. Почувствовав свою вину, Чуя со спины подходит к сидящему на мягком кресле Дазаю и слегка приобнимает его за шею, положив голову ему на плечо. — Прости, прости, не хотел тебя как-то задевать, принцесска, — Чуя ухмыляется, когда видит выступивший лёгкий румянец на щеках Дазая, что всячески прятал свой взгляд. — Прости, но я не удержался.       Чуя аккуратно хватает Осаму за подбородок и, слегка повернув его голову, легко целует в губы, замечая, как всё лицо Дазая вспыхнуло, как он покраснел до кончиков ушей. Такая реакция всё больше и больше забавляла Чую, поэтому он решил углубить свой поцелуй, но никто ему этого не позволил сделать, укусив за кончик языка. — Обойдёшься, не дорос ещё, кстати, теперь и у тебя губы блестят, дорогуша. — Дазай довольно улыбается и, посмотрев на полное негодования и боли лицо, взъерошил рыжие волосы и поспешил удалиться из комнаты как можно быстрее, чтобы не попасть под горячую руку. — Дазай! А ну иди сюда, я минут десять пытался уложить эти бараньи кудри, а ты одним движением всё испортил! Вот потеряешься, не зови меня на помощь! — Чуя рассерженно подошёл к столику и, схватив расчёску, утюжок и мусс для волос, отчаянно посмотрел на своё отражение в зеркале. Ещё десять минут боли перед зеркалом и лишь для того, чтобы встретиться с бабушкой. Такая жизнь до жути утомительная, да, первую неделю всё может казаться таким интересным, захватывающим, но потом тебя одолевает вселенская скука и тоска. Всё по расписанию, каждый неделя похожа на прошлую, и даже приёмы никак не скрашивают это бремя.       Когда Чуя с горем пополам, но закончил укладывать свои волосы, в комнату кто-то робко постучался, после чего послышался знакомый с нотками вины голос. Это даже не удивило его, ведь он прекрасно понимал, что Дазай вернётся, затерявшись на первом же повороте, это, наверное, был единственный раз, когда он был рад таким лабиринтам в доме. — Чуя, а где там столовая? Я просто проголодался, но заблудился в этих бесконечных коридорах. — Дазай посмотрел на серьёзного и явно торжествующего Накахару, глаза которого просто сверкали непонятным блеском. — Кто вообще строил этот дом? — Вот и попалась птичка в клетку, я так и знал, что ты вернёшься. — Чуя выходит из комнаты и, поманив рукой Дазая, призывает его следовать за ним. — А этот дом строил мой дедушка, так что благодари его за это. И да, возьми шляпу со стола.       Дазай только томно вздыхает и, схватив шляпу, надел её на Чую, что недоверчиво посмотрел на него исподлобья. До столовой они шли достаточно долго, проходя множество коридоров, поворотов, комнат, спускаясь по огромным мраморным лестницам, держась рукой за узорчатые перила, встречая улыбающихся горничных, желавших им доброго дня. Всё это было в новую для Дазая, поэтому он несколько растерялся, пару раз хватая Чую за руку, что тепло улыбался ему, сжимая его руку, пытаясь хоть как-то подбодрить. К такому образу жизни и в правду сложно привыкнуть, порой, даже невозможно. Особенно когда на тебя направлена куча глаз и отчётливо слышишь чей-то шёпот, наверное, от такого можно и с ума сойти, зная, что за твоей спиной тебя всё время кто-то обсуждает. Ты не можешь передохнуть ни секунды, понимая, что на тебя направлен чей-то оценивающий взгляд, из-за чего может развиться паранойя, тебе будет казаться, что за тобой всё время кто-то следует. Наверное, Накахаре здесь сложно было, но, может быть, тот, кто живёт в подобном месте, имеет врождённый иммунитет? Хотя это всё глупости, к такому невозможно привыкнуть, на это можно лишь закрыть глаза, от этого можно лишь отгородиться. Вот такая нелёгкая жизнь богачей, трясущихся за свой статус, за репутацию, а не за земные блага, такие как простое человеческое счастье, любовь близких, дружба. Вот они стоят перед этими дверьми, не решаясь открыть их. Нет, Чуя готов открыть их, но видя нотки волнения на лице Осаму, решается всё же как-нибудь успокоить его. — Эй, ты чего переживаешь? Всё будет нормально, — Чуя мягко улыбается и гладит Дазая по щеке, видя его нервную улыбку. — Я и не переживаю, если только чуть-чуть, ты уверен, что всё будет в порядке и она примет меня? — Дазай взглянул в спокойные глаза напротив, что предали ему уверенности и, глубоко вздохнув, кладёт руку на ручку двери. — А чего это я переживаю? Когда это наш план не срабатывал и я тебя подводил? И почему мозгом нашего дуэта вдруг ты стал? — Узнаю, своего Дазая, а мозгом я стал потому, что знаю об этом месте абсолютно всё, поэтому чувствую себя, как рыба в воде, что не скажешь о тебе. — Открыв дверь, они зашли в столовую, в которой одиноко обедала Адела, наслаждаясь этой тишиной, прерываемой лишь позвякиванием приборов. Сейчас она выглядела как никогда величественнее, спокойнее и даже хладнокровнее, такой расклад духа немного насторожил наследника, что схватил Дазая за руку, обеспокоенно на него посмотрев. — Держись рядом со мной и не говори ничего лишнего.       Осаму удивлённо взглянул на Чую, а потом легко улыбнувшись, посмотрел на Аделу, что явно ожидала их. Двери со скрипом закрылись. Наследник усадил за стол напарника, а потом сел рядом с ним. В комнате повисло молчание, что нагнетало с каждой минутой. Всё в этом месте казалось таким одиноким, тоскливым, что печаль, причину которой ты и сам не знал, начинала одолевать тебя. Огромные бордовые шторы были задвинуты, лёжа полами на холодной плитке. Лишь огромная люстра, что висела в центре комнаты, точно над столом, своим тусклым желтоватым светом освещала комнату. Молчание всё же решил нарушить Накахара, чувствующий нарастающее давление со стороны бабушки. — Бабушка, о чём же ты хотела поговорить? Не о свадьбе ли? Ты же мне чего-то не договариваешь, верно? — Чуя прожигает Аделу холодным, усталым взглядом, что больше не блестел, не улыбался, а служил орудием. — Мой мальчик, я просто хочу, чтобы ты был счастлив, вступив в брак и став полноценным наследником, которому я смогу довериться, которого могу поручить прекрасной Мизуки, что, кажется, тебе тоже приглянулась. Я вчера весь вечер за вами наблюдала, особенно за тобой, юная леди. Я видела, как ты бросала влюблённые взгляды на моего внука, — Дазай в этот момент вспыхнул и отвёл свой смущённый взгляд в сторону, пытаясь не попасться на глаза столь проницательной Аделе. — Как хорошо, что ты забыл про того парня, как там его, Осаму Дазая, верно? Если бы я встретила его здесь, то его ожидал бы столь печальный конец. — Как и моих родителей, верно? — Чуя стал мрачнее тучи, он прекрасно понимал, что сейчас им стоит отыграть этот спектакль двух актёров, но до какого момента, не понимал. Ведь всю дальнейшую жизнь они не смогут притворяться теми, кем не являются и закончат как Ромео и Джульетта, столь же печально. Устремив взгляд на Дазая, он заметил, что его лицо выражало полное спокойствие, даже глаза, всё-таки он был мастером воплощений и всегда мог сыграть выгодную для него роль, что не скажешь про слишком эмоционального Чую, особенно когда дело касается его семьи, самой болезненной для него темы. — Чуя, давай не будем об этом при даме говорить? Прошлого уже не вернуть и не изменить, тебе стоит только принять его, сколько раз тебе всё повторять. Ох уж эта Япония, испортила мне дитя. — Адела недовольно взглянула на Чую, что еле сдерживался, сжимая руки в кулаках, казалось бы, ещё хоть одно слово, и он просто взорвётся, и тогда никто не сможет его остановить.       Дазай, со стороны наблюдавший за этой семейной ссорой, видел нарастающий гнев Накахары, и чтобы хоть как-то успокоить его, положил свою руку на его и, мягко улыбнувшись, решил прекратить это разговор, понимая, что потом может за такую инициативу получить в свою сторону неодобрительный взгляд. — Прошу прощения, но давайте не будем ссориться за столом. Давайте лучше решим все дела с предстоящей свадьбой. — Поймав на себе две пары холодных, удивлённых взглядов он немного запаниковал, но, взяв себя в руки, продолжил, — Вы только не злитесь из-за моей бестактности. — Что ты, дорогуша, всё в порядке, ты всё правильно сделала. Видишь, Чуя, а ты ещё жениться не хотел, смотри, какая у тебя прекрасная невеста. — Адела мягко улыбнулась и, убрав приборы в сторону, многозначительно посмотрела на пару.       Чуя весь разговор прожигал Дазая, влезшего не в своё дело, гневным и недовольным взглядом, что напрягало того ещё больше. Осаму знал, что после такого ему придётся как-то искупить свою вину, так как не послушался того, но прошлого не воротить. На протяжение нескольких часов они решали все вопросы, касающиеся их бракосочетания, а именно: список гостей, в который из всех знакомых им двоим входил только Достоевский; музыку, которую выбрали достаточно быстро, остановившись на живой инструментальной; кухню, работа на которой будет безумно течь на протяжении всего дня, чтобы накормить столько ртов; также был спор и о торте, с которым было сложно определиться, а по большей части из-за спора Аделы и Чуи, что просто обожали сладкое, как смог понять Дазай, но, к несчастью, их вкусы были разные, в итоге остановились на огромном девятиярусном торте в виде японской пагоды от семейной кондитерской Le Novelle Cake из Индонезии, если честно, то Дазай с нетерпением ожидал увидеть это съедобное чудо в девять ярусов, наверное, такой торт они будут есть несколько дней, если не неделю; самым сложным оказались именно наряды если Накахара настаивал на традиционных японских свадебных кимоно, то Адела считала, что раз уж мы находимся в Великобритании, то и одевать на свадьбу они будут не кимоно, а платье и костюм, услышав такое, Осаму не то чтобы удивился, он был в шоке, ведь только представьте мужчину ростом сто семьдесят пять сантиметров в пышном свадебном платье, в фате, на каблуках и прочее, в этом случае кимоно ему больше по душе да и проблем с его видом будет меньше. В итоге, они так и не решили, в чём же они отправятся под венец и на этом и разошлись, каждый по своим делам.       Чуя, с силой схватив Дазая за руку, поспешил выйти во двор, а после и в оранжерею, в которую за всё время своего пребывания в этом особняке, так и не сходил. Закатав рука рубашки, он открывает стеклянную дверь и, пропустив Дазая, следом заходит за ним, закрыв дверь на замок. Раньше это было его любимое место, где он с матерью и братом мог побыть наедине в полном спокойствие. С малых лет ему нравилось ухаживать за этими прекрасными цветами, быть может, эту любовь ему привила мать, что всячески обучала его и помогала ухаживать за ними. Будучи ребёнком, он был крайне удивлён, откуда у той взялось такое необычное хобби, тем более не у просто девушки, например, дочери фермера или продавца цветочного магазина, а наследницы такой почитаемой семьи. Но даже этот статус не мешал наслаждаться ей и её сыну таким занятием. Как только заходишь в эту оранжерею, в нос бьёт огромное количество сладких, пряных, сильных и слабых запахов цветущих бутонов, а глаза просто бегают от такой палитры цветов. Глаза Чуи сразу заблестели, когда он стал осматривать это место, что ни капли не изменилось: небольшой каменный фонтан также стоял в центре, брызгая струями прохладной кристально-чистой воды; с потолка свисали капшо с такими растениями как: дихондра, что своими вечно-зелёными вьюнами спускалась вниз; лобелия с мелкими очаровательными цветками небесно-голубого цвета, что так напомнили Дазаю глаза Чуи, что он остановил свой взгляд на них, Накахара, заметив это, рассказал, как называется это растение, рассказал о нескольких её видах, а особенно о своём любимом, а именно тончайшей лобелии, что может достигать тридцати пяти сантиметров, и именно эта разновидность посажена в их оранжереи, Чуя помнит, как сам её сажал под наставления матери, как ухаживал за ней каждый день, ожидая, когда же она вырастет и распустит свои небесно-голубые цветки, с которыми мать сравнивала его глаза; вербена «Moom Reverse», что обильными цветками лавандового цвета осыпала растение. Оранжерея, хоть и не была сильно большой, помимо ампельных цветов, включала в себя и горшечные и кустовые, что наполняли её всю своим цветом и запахом. Сдержать свой восторг наследник не мог и как маленький ребёнок стал бегать повсюду, рассматривая каждый цветок и что-то про себя подмечая. — Чуя, ты никогда не хотел быть флористом? Или продавцом в цветочном магазине? — Дазай сел на холодный фонтан и, запустив руку в воду, быстро вытащил её, подметив, какая она всё же тёплая и не освежающая, так как в самой оранжереи было достаточно жарко и душно, поэтому он просто удивлялся, как цветы здесь ещё не завяли, — Слушай, я конечно ничего в этом не понимаю, но разве здесь должно быть так душно? — Во-первых, флористом я никогда не хотел быть, во-вторых, быть продавцом цветов — варварство, а в-третьих, ты прав, здесь слишком жарко, — Чуя подошёл к окну и, слегка приоткрыв его, проделал так по всему периметру, всё время что-то недовольно бормоча себе под нос.       Когда он открыл окна, то решил полить свои драгоценные цветы. Когда дело дошло до японской азалии, он стал внимательно рассматривать её, так как знал, что ей нужен особый уход. Посмотрев, что земля под ней совсем сухая, он тихо выругался про себя и, налив в лейку воды, стал медленно поливать её, разговаривая с ней о произошедших событиях, рассказывая о приёме, на который Дазай примчался в образе девушке. Ещё раз взглянув на её листья, он убедился, что она не заболела паутинным клещом. Осаму же со стороны наблюдал за этим, не понимая, к чему всё это и почему малыш Чуя, наследник семьи Озаки, юный господин, любит рыться в земле и ухаживать за растениями, причём ведя с ними какой-то диалог. — Юный господин, ты чего это с цветами разговариваешь, особенно с этими? — Дазай подошёл к Чуе и внимательно посмотрел на цветок, — Чего в нём такого особенного, что ты с ним про свою жизнь разговариваешь? — Просто, это мамин любимый цветок — японская азалия, она просто обожала её, я помню, как мы вместе с ней сажали её. Мать рассказывала мне про то, как за ней непросто ухаживать и знаешь, этот цветок мне напоминает её. — Чуя легко улыбается и, посмотрев на оранжерею ещё раз, направился к беседке, — Знаешь, японская азалия особенно прекрасна в апреле, когда зацветёт.       Дазай лишь молча брёл за ним, рассматривая каждый цветок и кустик, поражаясь тому, как же Чуя смог всё это запомнить и почему до сих пор приходит сюда. Всё это место, не только сам особняк, было пропитано загадочной атмосферой, что и очаровывала, и пугало. Сев в белую беседку, они стали смотреть на фонтан, наслаждаясь наступившей прохладой. Они долго молчали, наслаждаясь тишиной, спокойствием и родным теплом. Каждый думал о чём-то своём, поглядывая на свою радость, что сосредоточено над чем-то думает. Казалось бы, вот оно счастье, они признались друг другу в любви и между ними должно что-то произойти, они должны сделать шаг вперёд, но они чего-то бояться, чего-то такого неизвестного и незнакомого им, что начинает загонять их в угол, заставляет ступать назад. — Чуя, скажи мне, почему ты покинул Японию? И, что означали эти слова, зачем ты сказал:  Почему ты не можешь исчезнуть из моей жизни как раньше?», я, я просто до сих пор этого не понимаю. — Дазай стал всматриваться в обеспокоенное и виноватое лицо Чуи, что не находил слов, что не знал, как объяснить свой поступок. Долго ждать он не стал, поднявшись со скамейки и отряхнув кимоно, он собрался было уходить, но остановился, когда почувствовал, что его с силой схватили за руку. — Знаешь, когда человеку нравится цветок, он его срывает, а когда он его любит, то человек ухаживает за ним, поливает его каждый день. — Чуя замолчал, всё-таки ему трудно было открыться, даже Дазаю, рассказать о том, почему же он всё-таки так поступил, а не по другому, что заставило его это сделать, он нервно теребил край рубашки, окидывая всю оранжерею взглядом, пытаясь сосредоточиться. — Цветок, после того, как его сорвут, вскоре завянет, а тот, что будет расти в земле, поливаемый каждый день, начнёт цвести и распускаться. Больше всего на свете я хотел, чтобы ты остался жив, я хотел спасти тебя, отдалив от себя и моей безумной семейки. Потому что я не хотел терять единственного дорого мне человека, однажды я уже потерял родителей по своей вине, я не хочу повторения этой истории. Понимаешь, чтобы ты уехал, мне пришлось сказать именно это, я надеялся, что я тебе надоем, разонравлюсь и ты забудешь про меня, но так я сделал только хуже. Но моей главной причиной было то, что я как дурак влюбился в тебя, потому что ты принял меня таким, какой я есть, ты не обращал внимания на мои странности и всегда пытался мне помочь. Знаешь, я уже давно понял, что по уши влюблён в такого дурака, как ты, я осознал это, когда повязал тебе эту самую ленточку.       Чуя замолчал, закусив свою губу, еле сдерживая свои эмоции, что ураганом смятения бушевали внутри него. Сердце бешено стучало, а волнение в груди так и не унималось, отчего руки стали мелко трястись. Дазай, услышав это, был крайне удивлён, смущён и доволен, что наконец-то узнал правду. Повернувшись к нему, он заключил его в крепкие объятия, поцеловав легонько в лоб, прямо как маленького ребёнка. Так они стояли долго, наконец убрав пелену недопонимания. — Эй, крошка Чуя, ты чего нюни распустил? — Дазай цепляет его за подбородок и, заставив смотреть себе в глаза, непринуждённо улыбается, вновь увидев этот детский лёгкий румянец. — Топлёный шоколад, не знаю, но цвет твоих глаз у меня всегда ассоциировался именно с топлёным шоколадом. — Чуя направился к выходу из оранжереи, насвистывая песню с О-Бона и слегка пританцовывая. — Юный господин, а вы подарите мне танец на свадьбу? Я так соскучился по твоему пению да плавным изгибам твоего гибкого тела, что не прочь бы вновь посмотреть на твою тренировку с Коё-сан, — Дазай тихо усмехнулся, когда увидел, как Чуя остановился в дверях и повернулся к нему, в ярости сжав кулаки и спрятав под шляпой свои горящие уши. — Я так и знал, что ты подглядывал, когда я уходил на тренировки! — Ну, не с Атсуши и Акутагавой мне сидеть? Тем более Коё-сан сама меня звала, а не понаблюдать за тобой — грех, тем более, я же не приходил рано утром в чужие комнаты и не смотрел, как кто-то спит. — Заметив на себе яростный взгляд, он понял, что ему лучше бежать, если не хочет потом несколько часов замазывать пудрой синяки, но в кимоно не побегаешь. — «Какой предусмотрительный, аж раздражает».       Чуя, что через пару прыжков оказался возле него и смотрел снизу в верх в его виноватые карие глаза, растянул губы в довольной улыбке. Встав на носочки, он легко касается его сладковатых от блеска губ, Дазай, удивлённо посмотрев на него и сделав шаг назад, оступился и, схватив Накахару за рубашку, упал вместе с ним на каменную плитку, слегка ударившись затылком. — Вот же неваляшка, ты чего падаешь?! — А ты чего целоваться лезешь?! — А тебе не нравится? — Нравится, — Дазай отвёл взгляд в сторону и, отвернув лицо Чуи от себя, закусил губу. — Тогда в чём проблема? — Чуя поцеловал ладонь Дазая, его глаза ярко блистали под светом солнца, отливая небесно-голубым. — Эй, что ты твори… — Договорить Дазаю никто не дал, ведь чужие губы, такие желанные и тёплые накрыли его собственные, бесцеремонно и собственнечески проникая в его рот. Волнение, приятный трепет и лёгкий страх овладели им, щёки налились жаром, а глаза лихорадочно заблестели. Чужая рука мягко скользнула по щеке и осторожно заправила выбившую прядь волос, сердце забилось в бешеном ритме, готовое выпрыгнуть из груди, когда влажный и такой тёплый язык сплетается с его собственным, вальсируя в неспешном, умеренном темпе, словно боясь спугнуть. Мурашки бегут по телу, когда он слышит эти тихие причмокивания, он медленно закрывает глаза, наслаждаясь этими секундами, минутами, что длятся вечность. Время вокруг словно остановилось, горячее дыхание опаляет его шею, когда Чуя медленно отрывается от его набухших, алых уст, что просят о большем. — Ч-чуя, ты знаешь, что это нечестно.       Голос Дазая предательски дрожит, слова застревают в горле, а в голове лишь одна мысль: «ещё». Он хочет чего-то большего, кроме этого поцелуя, что так взбудоражил его кровь, но кто-то, а именно Чуя, его останавливает, приложив указательный палец к горящим губам. — Я рад, что тебе понравилось, а теперь, давай, вернёмся в комнату? — Чуя учащённо дышит, в груди всё пылает адским пламенем, а глаза искрятся как бенгальский огонь. Они пылают радостью, а такая глупая, довольная и счастливая улыбка не сползает с его лица. Он доволен собой и своей удачной выходкой, что сблизила их двоих, что понравилась им обоим. Вроде ничего такого, поцелуй и поцелуй, но с любимым человеком он кажется сказочно-волшебным, поистине будоражащим и волнующим. Он помог Дазаю подняться с земли и, схватив за руку, побежал к выходу, утянув за собой своего спутника, что мог в любую минуту упасть. Этот день он запомнит навсегда, его запомнит не только разум, но и сердце, что бьётся в столь же бешено ритме. Всплеск энергии ударил ему в голову, поэтому он решил сделать Осаму небольшую экскурсию. Сначала они прогулялись по двору, в котором было множество каменных статуй, раскинувшихся кустарников, на некоторых из которых всё ещё игрались своими бутонами небольшие цветки. Они гуляли по каменной плитке, что была рассыпана по всему двору, Чуя рассказывал о некоторых местах, где с ним что-то случалось, одним из таких мест было огромное кленовое дерево, на которое маленький наследник забрался, чтобы спасти маленького чёрного котёнка, что непонятно как попал в их особняк, а после и на дерево. Всё закончилось достаточно благополучно, тогда была осень, поэтому, обняв котёнка, он упал в гору листьев, не получив никаких повреждений. После этого случая котёнок жил в его комнате пару месяцев, пока его не нашла Адела и не вышвырнула из дома.       Прогулявшись, Накахара показал огромный сад на заднем дворе, но не стал отводить туда Дазая, боясь заблудиться или потерять счёт времени. Поэтому было принято решение вернуться обратно в дом, как раз к этому времени был приготовлен ужин и, отужинав со всеми в столовой, парочка вернулась в их с Чуей комнату, а именно в бывшую комнату Рандо, что была самой уютной и приятной сердцу. Переодевшись в простую и свободную одежду, они завалились на огромную, мягкую перинную кровать, подмечая, что на ней ты спишь как на облаке, не то что на жёстком холодном полу. Сейчас им не хватало только кружек с горячим шоколадом, дазаевского одеяла и открытого окна с видом на ночное полотно, усыпанное мириадами звёзд, что своеобразной, загадочной россыпью распластались по этой бесконечности. В сон их не клонило, поэтому они просто валялись в обнимку, выключив свет и вспоминая старые добрые времена, когда они были беззаботными детьми, что жили каждым днём, минутой, что мечтали обо всём на свете. Иногда именно этого и не хватает, но поняв, что ты слишком взрослый для того, чтобы грезить мечтами, ты погружаешься с головой в свои проблемы, что тянут тебя всё ниже и ниже, пока ты не настигнешь дна или же пока тебе не протянут руку помощи, пробравшись через тьму, что поглотила тебя всего. И лишь сердце поистине любящего человека способно прочувствовать это и протянуть тебе руку, вовсе не боясь твоих демонов.