Кукла

      Осаму, предупредив новичка, забирает коробку, стараясь не смотреть на её содержимое, чтобы не будоражить воспоминания. Получается неважно.       Выйдя под холодный осенний ливень, Дазай даже не думает вызывать такси. От штаба до его дома нужно пройти два квартала. В обычном своем самочувствии мафиози преодолел бы это расстояние за пятнадцать минут, но сегодня у него другой случай. Одежда вмиг промокла, коробка, слишком тяжёлая для падающего с ног от усталости Исполнителя, тянет того вниз. Не следовало ему всю ночь сидеть на балконе, а тем более, вливать в себя сакэ и стараться не спать. Лучше бы спал, хотя вряд ли бы получилось.       Хочется упасть прямо на дороге, желательно на проезжей части, чтобы наверняка не заметили и приняли за «лежачего полицейского» и оставили там остывать. Но что-то всё же заставляет перебирать ногами и идти домой.       Мало того, что Осаму куртку забыл ещё утром и дома, так и плащом пришлось накрыть эту несчастную коробку, в которой достаточно книг, которые мочить не стоит. Зачем он возится с этим? Почему не выкинул без зазрения совести ещё в первый день? Дазай решает, что оставит ее пока в шкафу, а потом уже, в случае переезда или когда места станет не хватать на что поважнее, избавится от ненужных вещей.       Еле дойдя до дома, он одной рукой сначала открывает, а потом закрывает дверь, уже находясь внутри. Скидывает промокшие ботинки и идёт в гостиную прятать от себя вещи, упорно игнорируя капли, падающие с промокшей одежды на пол. Скорее всего, он даже забудет вытереть дорожку маленьких луж на полу.       Дело сделано, и можно разворачиваться и идти обратно, хотя лучше все же переодеться и поехать на такси.       Однако этого не даёт сделать босс, вдруг набрав номер Осаму.       — Здравствуй, Дазай. Можешь остаться сегодня дома, Ватари справится сам, — вот, как его зовут, — а вы с Акутагавой пригодитесь мне завтра, — сообщает Мори.       Осаму благодарит за непредвиденный отгул. На самом деле, Дазай недоумевает, в честь чего о нем так вдруг забеспокоились сегодня.       Однако перечить Огаю Осаму не станет. Он остаётся дома. Вот только что делать? Шесть часов вечера, дождь как из ведра. Выйти проветриться никак, в клуб идти не хочется, читать тоже желания нет, спать что-то рано. А вот переодеться всё-таки стоит, что Дазай и делает. Сырые холодные бинты тоже приходится снять. Это больно, ведь для этого надо снова задевать недавно зашитые врачами и по несколько раз вновь распоротые самим самоубийцей швы. Да, попытки участились. Может, из-за этого об Осаму так беспокоятся.       Он снова выходит на балкон в домашней одежде, не замечая холод и опавшие потускневшие листья, занесённые ветром и печально лежащие на полу. Пора бы их убрать, но Осаму совершенно все равно. Дазай достаёт из кармана штанов пачку сигарет и зажигалку. Накахарскую, кстати говоря. Чуя в последние свои две недели бросила курить, и поэтому отдала — точнее говоря, демонстративно выложила из кармана ему на стол, — напарнику почти новую зажигалку. Странно это, обычно люди начинают увядать в преддверии смерти, а Чуя от привычки вредной избавилась.       Звучит убедительно, вот только Осаму сам видел, как его спутница начала едва заметно гаснуть, да она с самого пятнадцатилетия и вступления в Портовую Мафию всё тускнела и тускнела. Он видел это — и бездействовал? Нет, он всё ломал и подталкивал к срыву.

***

      Утром (Накахара не смотрела на часы, но раз светло — не ночь, и вроде бы не день, было решено, что утро) Чуя была разбита так, что оставаться в кровати и безрезультатно пытаться спать казалось невыносимым, даже хуже, чем выйти из дома и притвориться жизнеспособной.       Дазай. Одно имя, и всплыла, как нечто такое, что вообще не хотелось помнить, память о вчерашнем вечере. О том, после чего Накахара сбежала через окно и добралась до дома, терпя боль внизу живота и оглушительный вихрь наихудших ощущений.       Рёбра сжаты обидой, злостью и презрением, но слёзы будто закончились ночью. Ещё хуже.       Чуя рывком встала с кровати и чуть не упала обратно. Ноги не держали, но идти надо было — что угодно, лишь бы не потонуть в пучине эмоций, только дав себе время на раздумья.       Проходя мимо зеркала, девушка ни с того ни с сего застыла напротив своего отражения. Дело даже не в том, что Чуя забыла переодеться в ночнушку и уснула прямо в рубашке с портупеей на груди. Губы исказились в вымученной ухмылке: видок такой, будто после секса стащила у парня рубашку и ходила в ней по квартире.       Но о близости с ним после всего произошедшего и речи быть не могло.       Чуя разглядывала своё тело. И чем та рыжеволосая маленькая девочка привлекла Арахабаки? Это до сих пор загадка. Божество не выходило на контакт со своим сосудом, или же Накахара — это и есть божество Разрушения, потерявшее в результате катастрофы память — казалось, она никогда не узнает. Ясно только одно — оно сделало неудачный выбор. Чуя не могла контролировать Порчу, как в пятнадцать, так и в семнадцать. За два года Чуя стала сильнее, но Порча развивалась вместе ней. Да и без Осаму она бы уже давно погибла из-за слишком больших нагрузок на тело.       Какая ирония, она ведь теперь на пушечный выстрел его не подпустит, а о прикосновениях и речи быть не может.       Кроме Мори, Дазая и самой Накахары в Портовой Мафии об этом не знал никто. Чую Накахару завербовали как сильного эспера после какой-то миссии — это известно каждому. Она ненастоящая, бесчеловечная и совершенно одинокая в этом мире — это правда. Для остальных — всего лишь вспыльчивая особа, которая всегда на слуху.       «Интересно, что бы сделал Рюноске-кун, если бы узнал, что я такое? — подумала Чуя, рассматривая себя в зеркале. — Нет, конечно же, в таком случае все останется как прежде. Он не изменит свое мнение обо мне, — Накахара грустно усмехнулась, заправляя за ухо непослушную кудрявую прядь. — Тем не менее, правду не должен знать никто».

***

      Заметив, что за время нахождения Осаму на балконе похолодало, Дазай заходит в дом. Время попробовать уснуть. После целой ночи бодрствования провалиться бездумно в сон в девять вечера не должно составить труда.       Выключив свет и добравшись до кровати в полумраке, Дазай накрылся одеялом и опустил веки в надежде отдохнуть.       Стоит закрыть глаза, в память врезаются ужасающие сцены. Если бы они и были тем смертельным исходом, было бы легче. Да, Дазай был бы самым первым и очевидным виновником, но любой конец был бы лучше того, что произошло.

***

      Дазай никогда не наблюдал Порчу со стороны, но знал, что её слышно на всю округу. Грохот рушившихся конструкций, стрельба, пробиравший до костей смех божества, заточённого в слабой девчонке — всё это окружало Осаму в единственный раз использования опаснейшей способности в полную силу. Как Босс замял это шумное дело — неизвестно.       Чуя уже несколько минут как крушила всё без разбора, а Осаму стоял и наблюдал. Зачем останавливать, если можно понаблюдать за Арахабаки во плоти? Это же так завораживающе — красные переливающиеся всплохи на её бледной коже, катастрофические разрушения, кровь — её и чужая,  — повсюду, сами движения Накахары, искажённый громкий смех, разносимый эхом.       Дазай просто наблюдал ровно до того момента, как девушка упала в бессилии. «Она ведь может погибнуть сейчас, да?» — одна ужасающая догадка, и кардинальная смена позиции наблюдателя на активного участника.       Осаму побежал к Чуе со всех сил, запинаясь об обломки, схватил за руку, обнуляя способность. Накахара посмотрела затуманенным взглядом вверх то ли на склонившегося над ней напарника, то ли просто в пустоту, прежде чем закрыть глаза.       — Чуя! Ты слышишь меня?! — Дазай искал пульс на её запястьях, потом послушал на сонной артерии. Нет, нет, нет — только не это. А она не приходит в сознание. — Я тут решил не останавливать тебя, а понаслаждаться зрелищем! Ещё я вино твоё нашёл и разбил бутылку сразу же! А портупею сжёг в камине! — Дазай нёс какой-то бред. Смешно, наверное, со стороны звучало, но Осаму далеко не до смеха. Зачем? Она не слышала. Ровно как Исполнитель её дыхание, из-за того, что у самого сердце чуть из груди не выпрыгивало. Хах, странно. Он ведь не мог к ней привязаться. Все их отношения — его игра. Дазай быстро найдёт Накахаре замену в любом случае, — в это он хотел верить, пока, прижавшись ухом к груди, слушал, надеясь найти пульс.       И нашёл. Очень слабый, но нашёл ведь. Его демоница жива, значит, он непременно доставит её в госпиталь. Только скорее, нельзя терять ни секунды.

***

      Дазай, стараясь не скрипеть дверью, зашёл в палату. Светло-голубые стены, пол, выложенный плиткой, простейшая койка с металлическим каркасом, деревянная прикроватная тумба с одной стороны, с другой — капельница — всё это наводило бы атмосферу уныния, если бы не солнечный свет, проникавший в комнату сквозь окно, искажённый тюлем.       Не внушала надежд и Накахара. Она спала, в то время, как в ее руки было введено несколько катетеров. Огненно-рыжие волосы разбросаны по подушке, у девушки, казалось, не было сил даже привести себя в порядок. Оно и понятно. По внешнему виду можно было подумать, что она уже мертва. Осунувшееся лицо, бледная кожа, синяки под глазами — только показания приборов утешительно сообщали, что Накахара ещё дышала. Лишь волосы, горевшие огнем на солнце и будто затухавшие в тени, были яркими, как прежде. Причудливые очертания света и тени были и на лице.       Только иллюзия, созданная солнечным светом. На самом деле, вид заставлял сжиматься сердце.       А ведь виноват Дазай. Об этом знали только двое, но от этого нисколько не легче. В груди неприятно сжался холодный комок. Хотя вроде бы ничего особенного, он и похуже состояние видел.       Постояв так ещё несколько минут, Осаму развернулся и, подойдя к зеркалу, изобразил на своём лице хорошо отработанную за несколько лет в Портовой Мафии гримасу безразличия и вышел из палаты. Он непременно вернётся, когда ему сообщат, что девушка проснулась, но не позволит никому — даже Чуе,  — узнать, насколько он выглядел растерянно, стоя напротив любимой, выжившей только благодаря капельницам.       Любимой?       Дазай только тогда понял, что привязался к Чуе. Безнадёжно и совсем не кстати. А как её не полюбить? Накахара как огонь. Источала невероятное тепло и яркий свет, но могла обжечь, если не хотела видеть, а в отдельных случаях сжигала дотла. Не это ли жизнь в её чистейшем и красивейшем проявлении?

***

      Не забыть. Никогда, никак и, тем более, не после смерти Чуи.       Ладно, Дазай определенно ужасен как человек, как парень и как напарник. Просто урод моральный с уродливыми шрамами на руках, спине и шее,       но ему ведь больно. Очень.       Даже смешно, что Осаму отчасти рад, что он может чувствовать как нормальный. Ему кажется, будто он на некоторое время перестает быть неполноценным.       Он ведь обидит, ударит, даже не извинится, но потом долго не сможет ночью уснуть и никогда не узнает, что она проснётся, когда почувствует, что его нет рядом, заметит его силуэт на балконе и поймет, что ему стыдно.       Она обматерит, расцарапает свежие порезы и будет сидеть на кухне с бокалом в руках, но ночью придет с аптечкой, наложит свежие повязки и поцелует в лоб так нежно и как бы виновато, что не простить ее просто невозможно.       Но ее больше нет. Не почувствует, не придет, не поцелует, не проснется и банально не будет.       Осознание приходит только сейчас, на четвёртый день после ее смерти. Что было до этого? До этого дня — Осаму узнал по разговорам мафиози — на два он просто выпал из мира, а на третий несколько раз попытался покончить с собой и бредил, повторяя: «Я иду за Чуей-чан. Отпустите, не трогайте меня, я должен её найти». Утром его, наконец, отвязали от чертовой больничной койки и отпустили, пригрозив повторным заключением в четырех белых стенах в случае чего.       Но он хотя бы спал тогда под антидепрессантами, а теперь ему если их и продадут, то Мори заметит изменения в его поведении, и снова прощай, свобода. Так что остаётся только ворочаться и смотреть в потолок. Раз уж лежит, то, наверное, и отдыхает.

***

      Чуя предпочла притвориться, будто не заметила Осаму, когда тот заявился в больничную палату. Накахара лишь усерднее стала вчитываться в строчки произведения, стараясь не потерять смысл. Она, конечно, часто и много читает, но не под пристальным же взглядом напарника. Но теплилась надежда, что всё-таки не дойдёт до разговора, что Осаму развернётся и уберётся, но нет — это было бы слишком просто.       — Привет, — поздоровался он, облакачиваясь о стену.       — Чего надо? В реанимации смертельные дозы таблеток не дают, — Накахара посмотрела на напарника презрительно, как на злейшего врага и полного идиота одновременно.       — Зачем так грубо? — недоумение. После настолько низкого поступка — недоумение?       — Потому что ты лжец, — Накахара сжала книгу ещё сильнее. Вот в чём она провинилась? А всё лишь бы не запустить в него чем-то из столовых приборов, лежавших без дела на прикроватной тумбе ещё с обеда.       — Я почти отдал тебя смерти, но в последний момент передумал. Каково это, быть почти мертвой?       Вдох, выдох. Успокойся, Чуя. Ты не должна срываться на него. На кого угодно, но не на него. Ты ведь не хочешь, чтобы он тебя оставил, каким бы ужасным он не был человеком.       — Иди отсюда, пока у меня нет ни сил, ни настроения тебя прикончить, — Чуя захлопнула книгу и повернулась лицом к стене. Одно острое высказывание, и неприятный разговор окончен.

***

      Такой «отдых» становится невыносимым часам к четырём утра. Воспоминания, их всё больше. Дазай встаёт и, накинув на плечи плащ, выходит из дому. С грохотом открывается дверь подъезда, обдаёт холодным воздухом. Быстрым шагом Осаму идёт в нужном направлении. Он собирается на кладбище, чтобы проверить, на самом ли деле всё это. Ведь не может такого быть, чтобы Чуи просто раз — и не стало. Ему нужно подтверждение. обратного.

Пусть это всё окажется страшным сном, умоляю тебя, Камисама.

      Накахара как-то раз пропала на несколько дней, но ведь вернулась же. Что, если сейчас происходит то же самое, и она скоро вернётся. Но Дазай помнит похороны, надгробие, множество людей в чёрных костюмах. Сквозь пелену, но помнит. Он должен пойти и убедиться, что это нереально.       Страшный сон, галлюцинации, плоды больного воображения — да что угодно, только не действительность.       Осаму шёл быстрым шагом по освещённым одинокими фонарями улицам, шлёпая по лужам. Он старательно вспоминает, как дойти до кладбища. Да уж, никого не спросишь, а у самово голова не работает после бессонной ночи.       Точно — прямой проход через парк. Там нет освещения, но с асфальтированной дороги не сойдёшь. Осаму заворачивает на аллею, и идёт прямо. Уже не идёт. Срывается на бег, лишь бы поскорее.

***

      Разговор окончен, на несколько секунд в палате повисла гнетущая тишина. Накахаре оставалось только предполагать, что же происходило за её спиной, пока Дазай сам не дал на этот вопрос. Он подошёл поближе — и поднял с кровати. Позволить ему носить себя на руках — можно попробовать.       — Прикончишь меня, как обещала, буду рад, — судя по интонации, он улыбался, как довольный кот. — Не хочешь ли ты прогуляться вот так по территории госпиталя?       — А что, если хочу? — ответила Чуя, провожая глазами окно, лишь бы на жутко бесящую ухмылку кота-переростка не смотреть.       Дазай вышел на улицу, чудом не встретив ни одной медсестры. Поздняя весна, сакуры уже отцвели. Лепестки остались только на земле, да и то они не такие нежно-розовые, как во время цветения.       — Холодно. Поставь меня уже, и пошли обратно, мне нельзя мерзнуть, — сказала Накахара. Она не претендовала на правильность лечения, но ее реально морозило после этого.       — Могу дать мой плащ, — Дазай протянул его Накахаре после того, как опустил её на скамейку, оставшись в брюках, черных ботинках, рубашке и галстуке. — а опустить на асфальт — нет. Не забывай, что ты без обуви.       — Когда ты в последний раз его стирал? — Чуя скептически изогнута бровь. Она давно догадывалась, что Осаму вряд ли следит за собой, когда Накахары по каким-то причинам нет дома.       — Вчера вечером, — не опускал протянутых рук с плащом, отводя от себя ложные подозрения — сама невинность. Ага, конечно.       Чуя приняла помощь. Почему бы не узнать, где здесь подвох?       Удивительно, но подвоха не было. Он не заводил разговор на неприятные темы и вообще молчал. Неизвестно было, что им движет. Стыдно что-ли стало? Вряд ли.       Дазай пошел в парк. Там было красиво, Накахара решила расслабиться, ведь она все равно не знала, что у Осаму на уме. Раз уж доверилась, так зачем вообще волноваться? Ей спокойно и хорошо, когда Дазай забывает, что должен вести себя, как сволочь.       Когда они вернулись к зданию, встретили Кое. Озаки смерила Двойной Чёрный оценивающим взглядом, но прошла мимо. Вроде бы хорошо, что сеть подвластных Портовой Мафии филиалов сконцентрирована вокруг Главного штаба, но стоит приблизиться к нему, так сразу становишься на виду у всех.       — Коё-сан подозрительно спокойно отнеслась к моему предательству, — удивился Дазай.       — Она не знает, — Чуя усмехнулась в ответ на его самоуверенное заявление, — просто тебя не любит. Если бы знала, твои останки бы с собаками не нашли.       — А я тебя люблю, — сказал Осаму как-то слишком обыденно для такой фразы и пошёл в сторону главного входа.

***

      Находит могилу быстро, потому что пока оставался там, запомнил всё вокруг. Достаёт из кармана телефон, с третьей попытки снимает блокировку, включает фонарик.       «Чуя Накахара», — написано ровными буквами. Дазай убирает источник света в карман. Ему уже не требуется видеть ещё и две даты — рождения и смерти.       Значит, всё произошло на самом деле.       И после не будет ни-че-го.