Сбежавший

С трудом осознавая происходящее, Донхёк застыл в фойе полуразрушенной гостиницы, крупно сотрясаясь от охватившей тело лихорадки, но не шатаясь и не падая. Твёрдое плечо Марка, взвинченного и возбуждённого не меньше своего течного омеги, всё равно оставалось сильным монолитом, которое словно шептало разгорячённому повысившейся температурой разуму Хёка: «Я всё выдержу». Жар накатывал волнами. От сладкого, щекочущего влажные ноздри сладковатого запаха Марка, который полурассеянным шлейфом крутился вокруг, сварившиеся в собственной голове мозги омеги соображали всё меньше и меньше. В тускло освещённом помещении было душно: абсолютно нечем дышать от пыли и смрада старых вещей, гниющих досок и подтекающей крыши, но хотя бы яркий свет не ослеплял, потому что глаза слезились и без этого. Утирая вытянутым рукавом застиранной кофты лишнюю влагу у медленно-медленно моргающих глаз и выступающую на коже испарину, омега с трудом слышал и откровенно не понимал о чём так бесконечно долго мог трепаться Марк с управляющим. Кожа с каждой минутой обретала всё большую и большую чувствительность, всё тело предалось какой-то необъяснимой внутренней вибрации, которая отдавалась даже под дрожащей кожей смежженных век. Гулко сглатывая и настороженно прислушиваясь к себе, Донхёк сверхчувствительно ощущал, как всё начиналось с мыслей о Марке в кружащейся, абсолютно раскрученной голове и заканчивалось скатывающимися по щекам слезами отчаянного счастья, наслаждения от одного только его присутствия. Смазка начала стекать по внутренней стороне бёдер: щекотными ручейками скатывалась по ягодицам и ручейками змеилась по ногам, огибая вставшие дыбом волоски. Лицо, уши, шея и все остальные открытые участки кожи раскалялись и требовали к себе немедленного внимания. Едва слышно поскуливая, шумно и часто дыша, как собака с высунутым языком, Донхёк расфокусированно смотрел вперёд и не мог идентифицировать взгляд беты, стоящего за столом и какого-то хуя не спешащего отдавать им ключи от номера. Претензия… Презрение… Или банальная зависть отражались в его серых блёклых глазах Донхёку было абсолютно не важно, он повёл носом и ощутил насколько запах Марка был прекрасен и насыщен. А ещё он был чрезвыча-а-йно близко. Ткнувшись носом в шею вздрогнувшему Марку, который тут же приобнял его одной рукой за пояс, обжигая прикосновением даже через одежду, Донхёк с надрывом улыбнулся и втянул в себя сладкий аромат партнёра, скопившийся на его ключицах, едва удерживая себя от красноречивого толчка бёдрами. Томно шевеля губами по бледной коже шеи вздрагивающего Марка, Хёк ощупывал и трогал руки, бёдра, живот альфы, скользил раскалёнными пальцами по всему до чего дотягивался, пока не ощутил холод настойчиво запихиваемых ему в ладонь ключей от номера. — Хёкки, это ключи от комнаты 208, слышишь меня? — говоря в полушёпотом в сверхчувствительное ушко, спрашивал, тащивший его буквально на себе, Марк. — Второй этаж, просто пройди по лестнице и открой нужную комнату. — А ты куда? — заплетаясь в собственных ногах, закусывая губу от потряхивающей близости крепкого, горячего, сильного тела любимого человека, непонимающе спрашивал омега, вновь и вновь запинаясь о собственные ботинки. — Возьму… … … и вернусь. Очень б.тро вернусь, мой х…ший, — как сквозь толщу воды, выборочно доносились до слуха Донхёка слова и реплики Марка. Ощущая вместо тела и конечностей растаявшую на солнце, абсолютно не отклеивающуюся от места жвачку, горячую и бесформенную, Донхёк, едва стоя на ногах и глуповато улыбаясь, чувствовал, как из него буквально утекает осмысленность и понимание происходящего вместе с пропитавшей штаны смазкой. Жар с новой силой всколыхнулся внутри, навеивая непреодолимое желание снять с себя лишние вещи. Встряхнув головой и с трудом развернувшись лицом к лестнице, Донхёк едва успел выставить руку и опереться ей об обшарпанную стену, привалившись к холодящей поверхности плечом не так сильно и больно, как мог бы. Шевеля раздувающимися крыльями носа и втягивая чутким обонянием пыльный запах с обоев, он высунул язык и едва удержался, чтобы не провести им по шершавой поверхности почти истёршегося рисунка. Воскресив под опустившимися веками образ футболки Марка, её запах и вкус пропитавшегося летним фруктовым запахом ворота, юноша сделал над собой усилие, взлохматил волосы цвета растопленного золота и вновь попытался думать, хотя получалось только ещё сильнее ощутить в себе что-то побольше нескольких пальцев. Какая-то жужжащая, не дающая покоя мысль о том, что нужно подняться наверх, настойчиво билась о мягкие, как подтаявший шоколад, стенки черепной коробки, задавая непослушному телу верное направление. Шумно дыша, обливаясь потом и утекая с каждым переставлением стройных, дрожащих ног по длинной лестнице под звон бьющегося в ушах сердца, юноша по стеночке, вечность спустя, добрался до ровной платформы следующего этажа. Длинный тёмный коридор с обилием одинаковых дверей пестрел зияющими в полу и стенах дырами, однако, Донхёк не был бы Донхёком, если бы даже в таком невменяемом состоянии «виртуозно» не обошёл их все. Шатаясь у самого края прогибающихся под его весом досок, омега с трудом переносил вес тела на другую ногу, отходя от опасности в сторону, прижимаясь к стене, и тут же едва не проваливаясь в одну из комнат, через внушительное отверстие. — Ч.что за…з-а-а…что за ёбаная гостиница, Марк? — бубнил себе под нос Хёк, остановившись в середине убийственного коридора перед комнатой с знакомым, виденным уже где-то ранее номером. Задумчиво разглядывая перед собой три цифры, он хмурил тёмные брови и щурил глаза. -…Если хотел…со мной расстаться, то можно было…как-то…и…ээ…поцивилизованней… Без смертоубийств и несчастных случаев… Ничего уже не соображая, Хёк на удачу сунул ключ в скважину и повернул. Дверь скрипнула и под напором пятидесяти килограммового тела открылась, обдавая его холодным, выстуженным воздухом, вырывая из груди судорожный вздох и приводя воспалённые мысли в относительный порядок. Сперва комната показалась удивительно светлой, почти белой. В следующее мгновение Донхёк понял, что из светлого, в комнате был лишь ослепляющий свет, бьющий в окно. В достаточно большой комнате с одним лишь длинным диваном у противоположной от входа стены с двумя узкими, прикрытыми светло-коричневыми шторами, окнами не было больше ничего, кроме осыпавшейся со стен и потолка трухи, которая доходила ему наверное до щиколоток. Упаковки из-под еды, куски ещё не сгнившего ковра и какие-то доски лежали на полу помимо трухи и осыпавшейся с потолка отделки. Слезшие пласты штукатурки опасно нависали над головой растерянного Донхёка и над тем одиноким диваном, что пропитался пылью и грязью насквозь, и открывали некрасивые, тёмно-коричневые доски. На левой стене, если смотреть от дивана, было ещё одно окно, невероятно огромное и распахнутое во всю ширь. Продрогнув от очередного порыва ветра, омега шагнул вглубь комнаты и поспешил закрыть раскрытое настежь окно, для верности задёрнув его после ещё и шторой. Комната всё равно ощущалась холодильной камерой и стремительно понижала температуру тела Хёка вместе с его настроением. Достав из незамеченного им ранее комода одеяло и подушку, Хёк нервным движением бросил их на диван, вновь ощущая как по телу побежала раскалённая лава желания. Стянув с себя обувь и куртку, Донхёк скомчился на диване в домике из одеяла, и, слизывая с кожи над губой испарину, принялся терпеливо дожидаться Марка.

***

Марк, сбегав на дальний склад за едой и чистой одеждой, вернулся так быстро, как только смог и, проходя по коридору, представляющему собой сплошную полосу препятствий, немало извёлся о том, что отправил Донхёка в номер одного. Изнемогая от охватившего все его мышцы и естество напряжения, альфа, глубоко вздохнув, толкнул дверь в номер и тут же оказался сбит с ног густотой ирисового запаха. Встретившись с упёртым, гневным, но упрямым взглядом, который немного затуманила пелена желания, Марк отчётливо понял, что сейчас им придётся крайне нелегко. Снова. И, ведя себя как можно спокойнее и неторопливо, юноша прикрыл за собой дверь, задвинул на ней щеколду и отложил в сторону, к одной из стен, всё, что принёс. Донхёк смотрел на него из глубины своего импровизированного убежища и часто раскрывал покрасневшие, опухшие от частых покусываний губы. Пока его не было, омега успел что-то себе надумать, что-то крайне странное и нелогичное, — это Марк успел понять по тому, как затравленно на него бросали взгляды любимые глаза. Только попытавшись подойти ближе, альфа услышал гневный крик и почувствовал то, насколько сильнее стал благоухать его маленький, строптивый цветочек. — Марк, мать-твою, даже не думай! Пакуй вещи и чтобы я неделю тебя тут не видел! — бросая в альфу подушку и сворачиваясь под одеялом в злобный колючий шарик, крикнул омега и тут же с головой зарылся в обивку дивана, который должен был послужить им постелью. Марк, поймав подушку, мягко улыбнулся и, прихватив её поудобнее, аккуратно ступая по скрипящим половицам, подошёл к дивану и сел на его край, продавливая под собой несколько пискнувших металлом пружин. — Даже представить не могу, как это сделать, — усмехнулся любяще альфа, жадно вдыхая, стоящий в комнате запах ирисов, и проскользнул ладонью под горку одеяла, нащупывая подрагивающими от предвкушения пальцами горячую кожу Донхёковой стопы. Прищурившись, альфа задумчиво оглаживал пальцами влажную ткань штанов и невероятно горячую кожу под ней. Шумно сглатывая и даже боясь представить насколько влажный и горячий Донхёк там, альфа держался изо всех сил и пытался вернуть Донхёку былой настрой. — В чём дело, малыш? — покровительственно, жадно и одновременно нежно спросил Марк, шумно втягивая донхёков запах, от которого сейчас, если честно, просто закатывались глаза и твердел член. — Что случилось? — хрипло продолжил он, откинувшись на спинку дивана, рядом с ворохом одеяла, продолжая гладить Хёка по ступне и чувствовать кончиками пальцев его дрожь. То, как вздрагивал Хёкки под малейшими движениями бледных пальцев говорило Марку о многом, но он не мог противиться чужому «нет», даже если это были минутные демоны Донхёка. Он готов был опуститься коленями на пол, и целовать его смуглые, костистые ступни с бархатной кожей и Марк даже не заметил, как скользнул с пыльной обивки и уже воплощал свои мысли в жизнь. Из кома одеял раздался скулёж, а сам омега попытался подтянуть ногу ближе к себе, хотя дальше было уже некуда. Губы Марка, мягкие и пружинистые, отпечатывали нежно свою форму на горячей медной коже щиколоток. Он так долго этого ждал и хотел, всё то время, что они искали ВинВина не заходя туда, куда не заходили они вдвоём, даже если Марку казалось, что уж он-то имел право. — Марк, блять! — взвился Донхёк, резко откидывая одеяло с головы и упираясь в альфу сверху-вниз острым, горящим взглядом из-под смольно-чёрных ресниц. — Ладно я комедию ломаю, но ты! — шумно и часто дыша, спешно снимая через голову прилипшую к телу футболку. Всё также стоя на коленях и во все глаза благоговейно смотря на своё личное божество, разъярённое непонятно чем и взвинченное, Марк растерянно метался между чувствами и разумом, совершенно не зная, как ему поступить. — Возьми меня! Сейчас же! — запальчиво выкрикнул Донхёк, и рухнул прямиком поверх колен альфы, усаживаясь на них, обнимая не слушающимися руками за шею и замирая на горячем, натянутом как струна теле в дрожащем ожидании. Изнывающее от внутреннего жара тело, оседало на торсе и бёдрах Марка тяжестью и отдавалось волнами возбуждения, расходящимися по телу отзывчивым теплом и потребностью. Ладони сами скользнули на бока цвета мокрого песка и сжали карамельную кожу до синяков. Тяжело вздохнув и выдохнув, Марк изгнал из головы дымку возбуждения, глядя на своего парня ясным взглядом и видя то, как его трясло. Марку в один момент стало противно от себя и упёртости Донхёка. — Ты…ты дурак, — шептал Марк в волосы пахнущие ирисами, прикрывая глаза от ощущения того, как они щекотно скользили по кожице его губ, стоило ему заговорить. — Если думаешь, что займусь с тобой сексом несмотря ни на что… — стискивая горячее, любимое, самое дорогое и невыносимо, невыносимо необходимое тело в болезненных объятиях, уверенно говорил альфа, видящий от густоты запаха Донхёка звёзды перед глазами. Сверкающие и переливающиеся, они красиво наложились на то место, где слезла штукатурка и темнели потолочные доски. Альфа проморгался и вздрогнул, когда ощутил то, как рыскал у него в волосах, над ухом горячий жаждущий носик, который, точно так же как и он сам, не мог насытиться любимым ароматом. Не чувствуя неудобства от тяжести повисшего на нём тела, горячего, как раскалённая печка, Марк несдержанно выдохнул, когда омега прижался сильнее, надавливая своим пахом на его вздыбленную ширинку. — У меня никогда не было альфы, — облизывая дрожащие губы, и повернув голову прямо к лицу альфы, чтобы неотрывно смотреть в глаза, повторил Донхёк то, что говорил уже когда-то давно. — Никогда, — негромко увещевал он, ловя жадными до «каждого кусочка Марка» глазами появляющийся в ответном взгляде огонь, и запутывался рукой в коротких, спутанных ветром волосах. — Никогда… — повторял он, осмелев и одурев от ощущения властных, но осторожных пальцев, скользящих по влажной и липкой ткани его джинс, по ложбинке меж ягодиц. — Никогда! — воскликнул он задыхаясь и сдувая налипшую на глаза чёлку, когда левая рука Марка ощутимо притиснула его к своей груди, притянув за поясницу. Прогибаясь в спине под напором раскрытой ладони, смотря на лицо Марка сверху-вниз, нависая и касаясь лишь спадающей чёлкой бледного лба и соприкасаясь кончиками носа, Донхёк высунул язык и, помедлив, провёл им по приоткрытым губам Марка, провоцируя окончательно. Опустив взгляд прямиком на родинку возле губ альфы, следом на его шрамы, усеивающие его лицо, Донхёк облизнулся уже сам, медленно и почти невинно. Опустив руку под ягодицы, Марк подхватил пискнувшего Хёка и перевернулся вместе с ним, садясь прямо на пол, а спиной упираясь в диван. Омега мстительно поелозил своим пахом по паху альфы, устраиваясь поудобнее, но тут же закусил губу, протяжно хныкая и скуля, ноги его задёргались и задрожали, выдавая состояние и все желания как на ладони. Голова омеги будто стыдливо, опустилась ещё ниже, безвольно падая на грудь. Оглаживая голую спину неторопливыми движениями, с чувством и наслаждением ощупывая каждый натягивающий кожу позвонок, Марк дошёл до кромки хёковых джинс и остановил свою ладонь там, не двигаясь дальше. — Чего ты боялся? Что тебя останавливало? — с упорством тарана, вновь поинтересовался Марк, левой рукой взяв Хёка за подбородок и аккуратно его приподняв, чтобы снова словить взгляд. — Всё, тупица! — смутился окончательно Донхёк, пытаясь вырвать лицо из чужой хватки, и после пары рывков, справляясь с этим. — Сам ведь прекрасно знаешь, что «омега» я с натяжкой… Я не мягкий и не нежный и вообще, сам бы тебя трахнул… Ты знаешь, как часто я об этом думаю?!.. А ещё… Никто кроме Сычена не видел меня в таком «состоянии»… и не помогал с этим справиться… Мне стыдно, что я… теку, но я хочу тебя! Мне стыдно, что я предаю любовь Сычена окончательно, но я так сильно хочу тебя… — рыдая, признался Донхёк, выглядя как никогда уязвимым и несчастным. — А ещё ты любишь меня, — стирая большими пальцами слёзы с бронзовых, усыпанных родинками щёк, мягко улыбаясь, подсказал Марк, нежно целуя дрожащие от плача губы и ободряюще начиная поглаживать Донхёка по голове. — Как я люблю тебя… Милый, пойми, я не буду принуждать тебя, если ты не готов или не хочешь. Мы подождём сколько нужно… Я готов ждать тебя хоть сотню лет, пока все твои страхи не состарятся и не умрут, и не останемся лишь мы вдвоём. — Да, — улыбаясь, сквозь оставшиеся всхлипы, утирая слёзы самостоятельно, согласился Донхёк, как-то неуловимо изменившись в лице и успокоившись. — Да, я люблю тебя, Марк.

***

Устроившись после этого на расправленном Марком диване, юноши разделись и легли на бок лицом друг к другу, тесно прижимаясь пылающими телами. — Добрых снов? — спросил альфа, игнорируя свой, готовый взорваться от перевозбуждения, член и не менее твёрдый член омеги, который головкой уткнулся ему в живот. — Я так не думаю, — обвивая длинными пальцами венистый и увесистый член альфы под одеялом, промурлыкал Донхёк, заодно закидывая одну ногу Марку на бок. — Коснись меня там, — шепнул едва слышно он, но чуть шершавые пальцы уже ощупывали чувствительные края мышц, вырывая из пухлых губ Донхёка чарующие слух звуки. Марк разрывался между двумя одинаково сильными желаниями: смотреть на эти самые приоткрытые губы, блестящие от слюны и испарины, или смотреть на розовое отверстие, сочащееся смазкой и ощутимо пульсирующее. — Ты меня с ума сведёшь, — шипяще хныкал Марк, проникая двумя пальцами в узкую тесноту, горячую и скользкую; чёрными, затопившими радужку глазами созерцая искажённое мукой удовольствия лицо. — Ничего…кроме…твоего…запаха…не чувствую… — через короткие, хриплые вздохи, закатывая глаза от ощущения двигающихся ритмично внутри пальцев, выдыхал Донхёк и тоненькая нить слюны эротично скатывалась с краешка его губ по щеке, сдвигая в мозгу Марка что-то с места на место. — Донхёк, Донхёк… Донхёк… — бессвязно шептал Марк, беспорядочно осыпая смуглое лицо влажными поцелуями, переворачивая омегу на лопатки и ложась сверху меж его раздвинутых ног. — Я… сделаю тебе хорошо, ладно? — опускаясь кусачими поцелуями вниз по линии челюсти, ключицам, груди и плоскому животу, спросил Марк, на самом деле не сильно интересуясь ответом. — Что? Ма-а-арк… — Донхёк блаженно подставлялся под немного дикую и бесконтрольную ласку твёрдых губ, заводя одну руку вверх и с силой хватаясь за подушку. Извиваясь под жалящими прикосновениями, он пропустил тот момент, когда альфа в своих чувственных ласках посчитал внутреннюю сторону бёдер, впитавших запах ирисов намертво, пройденной чертой. — Нет, Марк, нет…н-не т-там… Марк!.. ах-х… Сев на колени, юноша любовно огладил мягкие бёдра, подхватил широкими ладонями ягодицы и поднял вверх, задирая ноги Хёка к потолку. — Ма-а-арк… А! А-ах! — вскрикнул Донхёк, ощущая как язык широким мазком прошёлся по скользкой ложбинке меж ягодиц и пощекотал языком пульсирующее отверстие, пуская электрические разряды по всему его телу и поднимая все волоски дыбом. Проникнув языком внутрь Донхёка, Марк принялся толкаться в розоватую узость, жадно втягивая в себя ирисовый вкус, изо всех сил желая оказаться в омеге ещё глубже. -.Мм.М-м-марк! Марк… Марк! Марк… — плача от остроты ощущений, которые только с Марком, его альфой, приобрели всю свою силу, Донхёк стонал, крутил головой из стороны в сторону, игнорировал горячие, расчерчивающие щёки дорожки слёз и кусал опухшие губы. — Так…так х-хорош-шо-о-о… Насытившись вкусом Донхёка, раскрасневшегося и блестящего от повисшей в комнате влажности, Марк опустил его бёдра обратно на скрипучий диван, размял немного уставшие руки, вновь ухватился за усыпанные следами пальцев ноги, под коленями, качнулся ближе и упёрся головкой члена в судорожно пульсирующее колечко мышц. Хёк опустил вниз плывущий от возбуждения, жара и жажды взгляд на твёрдый, покачивающийся член альфы. Вновь подняв взгляд на лицо Марка и поняв, что у него спрашивали разрешение, медленно моргнул, тяжело сглотнул, но кивнул, полностью вверяя себя в его руки. Толкнувшись сперва осторожно и медленно, но чувствуя, как легко и безболезненно всё происходит, альфа чуть ускорился и увеличил напор. Войдя в Донхёка полностью, Марк аккуратно опустился на часто вздымающиеся живот и грудную клетку омеги, нашёл его руки своими, переплёл их пальцы, крепко стиснув и начал двигаться. Полностью чёрными, затопившими радужку глазами они смотрели друг другу в души, целовались, глуша стоны и двигались в унисон. Марк оторвался в какой-то момент от мягкости раскрасневшихся губ и приник поцелуем к родинке на смуглом кадыке, втягивая в себя кожу, лаская её языком и наслаждаясь скопившимся у ключиц запахом. Задвигав бёдрами активнее, взяв частый темп, вырывая из исцелованных уст омеги обрывистые стоны, Марк алел щеками, ушами и шеей, но наслаждался пошлыми звуками ударявшихся о румяные ягодицы бёдер. — Я люблю тебя, — кусая омегу в смуглое плечо, шептал Марк, двигаясь ещё быстрее и резче, чувствуя, как сперма Хёка брызнула ему на живот. — Стой! Марк!.. По-пожалуйста! Нет! — внезапно изо всех сил начал вырываться обессиливший, всё ещё замерший на вершине наслаждения, омега, тело которого разбивало судорогами наслаждения. Марк послушно остановился, не двигаясь, и выпустил чужие ладони из своих, внимательно разглядывая лицо паникующего Донхёка. Он замер под ним без сил, не находя в себе даже упорства, чтобы уползти. Но ещё, Донхёк, знал, что от Марка можно было не убегать, ему можно было сказать. И он попробовал. — Я ещё не хочу…детей, Марк… Ты…ост… — омега кусал губы, запинался и наверное впервые в жизни не знал как сказать, это «нет» самому любимому человеку на свете. — Я люблю тебя, но… — Тише-тише, я знаю. Всё в порядке, я тоже люблю тебя, — Марк торопливо покинул его тело, обнял и успокаивающе забаюкал в своих руках, ощущая, как подрагивающие ладони сошлись у него на спине. — Нам ещё рано и я полностью с тобой согласен. Ты свёл меня с ума… Спасибо, что оказался достаточно бдительным и мы не стали родителями раньше времени, — попытался разрядить обстановку Марк и услышал, как фыркнул смешливо Хёк ему куда-то в ключицы. — Да… Мне пока Ренджуна по за глаза хватит… Прости…я всё испортил… — скользя пальцами вниз по торсу к всё ещё крепкому и твёрдому члену, попросил прощения Донхёк из последних сил усиливая хватку и двигая кулаком вверх-вниз. — Глупости, ты самый лучший, — прижимаясь губами ко лбу, усеянному паутиной рыжих, потемневших от влаги, волос, сказал Марк, чувствуя, как его поглотил самый яркий оргазм в его жизни.