В Магфорде я спал спокойно

Жикин по привычке потянулся к стендам с вином, мартини и шампанским. — Своих мадемуазелей будешь мартини поить, — скривился Шурасик. Жикин обернулся. Тот указывал пальцем на пятизвездочный коньяк, и в увеличенных толстыми стеклами глазах сверкала холодная уверенность. Жора пожал плечами, про себя хихикнув над тем, как забавно выглядел решительный долговязый Шурасик, щуплой ручкой показывая на сорокадвухградусный напиток, с которого его унесёт на раз-два. По крайней мере, так думал Жикин. — У меня нет девятисот пятидесяти восьми рублей пятидесяти копеек, — сообщил он, заметив цену и чудом правильно просклоняв трехзначное числительное. — У меня есть, — Шурасик продемонстрировал ему десятирублевую бумажку. — Копировать будешь? — насмешливо поинтересовался Жора. — Буду, — подтвердил Шурасик, сквозь узкую щель в бинтах посылая перстнем в камеры, размещённые по углам супермаркета, красные искры. Теперь на экранчике скрытого видеонаблюдения у охраны было видно, как два солидных мужчины внимательно изучают составы всех выставленных на полках портвейнов. Когда с ворохом бумажных десяток они подошли к кассе, кассирша смерила их таким убийственным взглядом, какой не снился даже Поклёпу Поклёпычу. Жикин обворожительно улыбнулся и выставил на ползущую дорожку коньяк, ломоть ветчины и два лимона. Пробив все товары, кассирша подозрительно уставилась на хилого Шурасика, несмотря на рост выглядевшего младше своих лет и толстыми очками навевавшего ассоциацию с прилежным отличником старших классов. — Сколько вам лет? — прокрякала она, метнувшись взглядом к охраннику и обратно. Охранник не обращал на неё внимания: он озабоченно вглядывался в экранчик. Его начинали слегка беспокоить представительные мужчины, проявляющие какой-то нездоровый интерес к этикеткам. — Двадцать два, — внушил Шурасик продавщице, торопливо пропуская искру по полу к монитору охранника. Мужчины на экране поставили бутылки на место и, укоризненно качая головами, скрылись за полками, куда обзор камер не распространялся. Кассирша потеряла интерес к возрасту юного очкарика и принялась с самым недовольным видом пересчитывать десятки. — Нашли заначки в своих детских книжках? — уныло поехидничала она. — Нет, свои детские рисунки, — поправил Жикин. Продавщица выстрелила в него очередным взглядом девятого калибра, и Жора слегка стух. Расплатившись и попутно вылечив несчастной женщине больной зуб и сопутствующую ему мигрень (рассчитавшись таким образом за сворованные, по сути, продукты), Шурасик решительно направился к выходу. Жикин, в последний раз оглянувшись на кассиршу, пытавшуюся впихнуть бумажки в кассу, устремился за ним. — Жаль, что через сутки они исчезнут, — посочувствовал он женщине. — Не через сутки, а через неделю. Всё-таки маг я помощнее тебя, — отозвался Шурасик. — Тогда уже никто не сможет определить, кто не уследил за тысячей рублей. — Само благородство! — фыркнул Жорик, ничуть не обидевшись. — Видал, как она смотрела? Не будь она лопухоидом, она бы без заклинаний насылала первоклассные сглазы! — Ага. Ты мне, кстати, по-прежнему должен пятьдесят три рубля.

*

За окном уже было темно. Они долго вспоминали школьные дни, Тибидохс, преподов, однокурсников. Сглазы Зубодерихи Жикин вспоминал с содроганием. Шурасик же снисходительно улыбался. — У малютки Клоппика высший балл по её предмету! — вспомнил он последнее его письмо. — Правда, подозреваю, что его дисциплинированность не способна поднять даже она. Вспоминали Гроттершу с её бесконечными приключениями. — Будто все клинья на ней одной сошлись! — воскликнул Жикин. — Ладно, допустим, Чуму она победила. Конец? Как бы не так! — Ну, а ты кого победил? — насмешливо спросил Шурасик. — Я сразил сотни девичьих сердец! — парировал Жора в своем коронном жикинском стиле. Правда, не чувствуя энтузиазма. — Ну, а Гроттер — только одно девичье: Чумы! — хихикнул Шурасик. — Помнишь тест Теофедулия? — вдруг спросил Жикин. Они никогда не говорили об этом с самого того происшествия. Разговор был явно не о самих тестовых заданиях. Шурасик с некоторой опаской посмотрел на Жикина, но тот, видимо, уже не помнил или не придавал значения тому, что ему пришлось испытать. Жикину было весело. — Забудешь такое, — осторожно ответил Шурасик. — Сейчас я даже рад, что так всё вышло! — беззаботно продолжал Жорик. — Побывать в чужом теле — кто ещё такое за свою жизнь испытывал? Кроме того, можно сказать, что я… — он задумался, подбирая слова, — узнал тебя изнутри, вот! Шурасика это слегка смутило. На секунду он ощутил себя анатомическим пособием в кабинете биологии. Которое все тоже узнают изнутри. После второй рюмки Шурасик стал заметно словоохотливее. Пока он не успел задвинуть ему от всего сердца очередную научно-магическую теорию, Жикин поспешно спросил: — Зачем тебе нужно было заживляющее зелье? Шурасик нахмурился. — Да так, хмырь один вцепился… — уклончиво ответил он. — Хмырь-нежить или хмырь-человек? — уточнил Жикин. Шурасик как-то застенчиво поправил очки. — Ты что, подрался с лопухоидом?! — внезапно догадался Жора. — Драться с применением грубой физической силы я считаю ниже своего достоинства! — вспыхнул Шурасик. — Ну да, — хихикнул Жикин. — Тебя просто побили. — Ну побили… Но не сильно! — поспешил заверить его Шурасик. — Я разозлился и хотел размазать его по стенке Шлепкусом. Но потом подумал, что это будет слишком нечестно, ведь наши силы не равны. — И как ты наказал негодяя? — насмешливо поинтересовался Жора. Шурасик горделиво задрал нос и выдержал паузу. — Для начала отогнал его от себя заклинанием жажды. У него пересохло в горле так, будто он неделю путешествовал по пустыне! А когда он добрался до воды, его желудок должно было скрутить с непривычки, — мстительно сказал он. — Ну, а дальше — заклятие совести. Весь следующий год он будет искать всех тех, кого когда-либо обидел, и молить их о прощении. — Жестоко! — оценил Жикин. — Только больше смахивает на заморочки белых магов. Совесть, прощение, все дела. А как же сглаз битья головой о стенку в течение суток? Или чесотка под кожей, или синдром резиновых костей? Маг категории А++ фыркнул. — От этих варварских сглазов мало проку, разве что на полчаса радостного злорадства с моей стороны. Поверь мне, Жика, заклятие совести — гораздо эффективнее и мучительнее. Кроме того, меня этот хмырь не найдёт в течение этого года, чтобы извиниться — уж я-то постараюсь! А значит, из-за неполученного прощения будет страдать и заниматься самобичеванием всю жизнь. Жикин покачал головой. Он оценил всю мощь Шурасиковой задумки. — Знаешь, я не очень расстроился тогда, — поделился откровением очкарик. — Он разбил мне губу и выбил верхний зуб. А зелье вырастило мне новый, да ещё и убрало дурацкую щель между передними зубами. Смотри! Он продемонстрировал ряд больших ровных верхних зубов. — Класс! — похвалил Жора. — Хоть в рекламу зубной пасты. Он вдруг поймал себя на мысли, что та щель между зубами нравилась ему больше. Это была исключительно Шурасиковская, уникальная черта. А сейчас только чуть выпирающие клыки были знакомыми и привычными. Между тем на щеках Шурасика заплясал румянец. Глаза заблестели, подёрнутые томной пеленой. Жикин протянул руку и коснулся его лица. Пальцы почему-то были холодными. Лицо Шурасика пылало. — Как дела у пяток? — спросил Шурасик, не замечая или не придавая значения этому непонятному жикинскому жесту. — С пятками всё отлично! Они ушли в неизвестном направлении. — Почему? Жора пожал плечами. — Слишком они шустрые. За завтраком уже строили планы, как они с моими пятками и ещё парой маленьких пяточек будут кататься по выходным на велосипедах и устраивать в парке пикники… — он поморщился. — Всё-таки у женщин странное понимание идиллии. Шурасик засмеялся. Жоре показалось, что натянуто. — Ты ведь хочешь знать, что случилось у меня со Свекколт? — сказал он неожиданно тихо. — Она тоже хотела детишек? — предположил Жикин и тут же выругал себя за неосторожность. Шурасик был сейчас слишком тонко настроен. Любой мелочью можно было его спугнуть. Но тот только покачал головой. — Нет. Дети не вызывают у меня страха. В конце концов, у нас с ней могли бы родиться гениальные отпрыски… Жикин сдержал смешок. Немаленькое самомнение проскальзывало у знаменитого тибидохского ботаника даже в таких вопросах. — Мы слишком похожи. У нас одинаковый принцип жизни. Только ей почему-то кажется, что она мудрее меня. Ну, знаешь, как будто в житейском каком-то плане… Например, спорим мы о том, что у редкого вида мохрандской лулы ядовитая пыльца. Она утверждает, что да. А я говорю, если все восемь человек из экспедиции погибли по неизвестной причине, это ещё ничего не доказывает. Она молча уходит, а через неделю приносит мне некое зелье из той пыльцы и скармливает его моей мирной гусенице для опытов. Гусеница умирает. Но гусеница — не человек! Что она хотела мне доказать? По взгляду Жикина Шурасик определил, что тот не особо уловил нить его рассуждения. — То есть, вот что ты называешь «житейской мудростью»? — решил уточнить Жора. — Укокошить домашнюю зверушку своего парня? — Эх! А я ведь упрощал, как мог! — с досадой протянул Шурасик. — Ну вот смотри, ещё проще. Я как-то провёл эксперимент. Сделал вид, что у меня новая привычка: раскидывать по комнате грязные носки. Она даже не сделала мне замечания! А через пару дней, как я и ожидал, она раскидала по комнате свои лифчики, в надежде, что меня самого начнёт бесить беспорядок. Она думает, она учит меня чему-то. На самом деле я знаю её действия наперёд. Потому что мы одинаковые. Мы оба вечно пытались друг другу доказать что-то, что нам обоим уже давно известно. — Повторенье — мать ученья! — заметил Жикин. — Это застой! — воскликнул Шурасик. — Никакого развития. Никакого движения вперёд. — А как же любовь? Между вами ведь было это… ну, большое и светлое чувство? — Светлое? — фыркнул Шурасик. — Между некромагиней и тёмным магом? — Ты ведь был в неё влюблён! Очкарик вздохнул. — Я думал, в нашей похожести — ключ. А оказалось — замóк. Подчёркивая всю горечь своего состояния, Шурасик залпом выпил наполненную Жикиным рюмку. — И Жужа, кстати, была просто подопытной гусеницей. Хоть я и успел к ней немного привязаться… — добавил он трагично. — Допустим, с Леной ты расстался. Но зачем уезжать из Магфорда, где тебя ожидали такие блестящие перспективы? — недоуменно спросил Жора. Шурасик брезгливо передёрнул плечами. — Этот британский менеджмент просочился через лопухоидов в мир магов! Они всё пытались проводить со мной какие-то беседы, чтобы я разобрался в себе и своих чувствах. Устраивали даже совместные тренинги со всем коллективом и намеренно подстраивали так, что в пару мне доставалась Лена. Им, видите ли, важен психологический климат в группе! Это было просто невыносимо. Этим они давили на самое больное. — А что Лена? — Сначала переживала. Один раз даже плакала. А потом — перестала разговаривать, переселилась в другую комнату и делала вид, что меня не существует и никогда не существовало. — Ты пытался хотя бы извиниться? Жикин подозревал, что завышенная самооценка Шурасика могла не позволить ему опускаться до произнесения какого-то «прости». — Пытался! — удивил его Шурасик. — Она меня в упор не видела. Я подумал, может, и к лучшему. Но потом понял, что она выжидает. Надеется, что я изменю своё решение. Но я не изменю. Для полной ясности нам не хватало разговора. А его до сих пор не состоялось. Жикин ощущал непонятное, но приятное щекотание где-то в животе и в груди. Ему было отчего-то радостно — не дико и весело, а спокойно, умиротворяющее. Он чувствовал что-то сродни облегчению оттого, что Шурасик не собирается возвращаться к Свекколт. Какой-то своей частью он сопереживал Шурасику, и часть эта сейчас голосом разума укоряла его за эту странную радость. Но он скользил взглядом по оправе толстых Шурасиковых очков, и в голове его легко, словно танцуя, кружились какие-то мысли и образы. Он пытался их уловить, но у него не получалось. Жора только чувствовал, что из-под крючка, упиравшегося в бетонную стену, сыпятся мелкие крошки. Шурасик ничего не замечал. У него кружилась голова. Уставшими от очков глазами не получалось сфокусировать взгляд, веки наливались свинцом. Жикин молчал и смотрел, как медленно поднимаются и опускаются его ресницы. В ответ на откровенность Шурасика ему хотелось тоже поделиться какой-нибудь своей тайной. Но она была у него всего одна, обнаружилась не так давно, и Жоре все никак не удавалось её сформулировать. «Да какое ему вообще до меня дело!» — со злостью и досадой вдруг подумал он. — «Он рассказал мне, надеясь получить совет, а я…» — Надо заканчивать, — прервал его размышления Шурасик, с жутким скрипом отодвигая табурет. Язык у него слегка заплетался. — А то это всё… слишком походит на дружбу. Его слова задели Жикина. Он отвернулся. — Ага! — нарочито равнодушно сказал он. — Спокойной ночи! — Спокойной!.. — согласился Шурасик и, покачиваясь, поплёлся в комнату. Ему не стало легче, как он надеялся. Алкоголь на время отвлёк, а затем только усилил тоску. — Жикин! — не оборачиваясь, окликнул он. — Спасибо. Жора поднял глаза. Последнее, что он увидел, — как накренило его соседа к стене. Затем свет пропал. Шурасик задел выключатель и, от неожиданной темноты совершенно потеряв ориентиры в пространстве, повалился на пол. Жикин не удивился. Он и не возлагал на выносливость Шурасика больше надежды. Хотя всё оказалось несколько лучше, чем он предполагал. «Кто — я не умею пить?! — возмущался очкарик. — Да я больше тебя смогу! Мне ещё и до кровати тебя нести придётся! Только по-честному: без всяких Отрезвонумов! Даже не так: снимаем перстни!» Вздохнув, Жора более-менее твёрдой походкой отправился поднимать своего не-друга. Не-друг не сопротивлялся. Когда Жикин не без труда поставил его на ноги, он с готовностью закинул руку ему на плечо. Жора понял этот жест как просьбу тащить его и дальше. — Жика! — вещал Шурасик. — Вот смотри. Ты красивый, я умный. Будь мы одним целым, мы были бы почти древнегреческим идеалом человека! — Какие-то однобокие идеалы были у древних греков, — пропыхтел Жора. — Почему? — не понял Шурасик. — Красота и ум — это разные бока! Путь прошёл благополучно, и они вот-вот добрались бы до кровати, но споткнулись в темноте о торчащий угол ковра и довольно прозаично упали. Жикин повалился прямо на Шурасика, придавив его всем телом. — Какая удача, что я сегодня его пропылесосил! Вместо того чтобы отпихивать его или хотя бы выражать своё недовольство, Шурасик лежал и тихо сопел. «Заснул», — сделал вывод Жикин, пытаясь выпутаться из его длинных ног, но Шурасик, решив, видимо, что это самый подходящий момент, внезапно произнёс: — Я видел вас прошлой ночью. Я никуда не уходил. Забыл про четверг. Жикин замер. — А как ты?.. — Как-как! — без ворчливости передразнил Шурасик. — Стоял под мороком. Если приглядеться, меня можно было увидеть. Но тебе было не до этого. Жикин некоторое время молчал. Затем тихо засмеялся. Шурасик пытался рассмотреть его лицо, но было слишком темно. Только узкая полоска света лежала на стене. — И как тебе? — внезапно заинтересовался Жора. — Что «как»? — Тебе понравилось? То, что ты видел?.. — Жикин нависал прямо над ним. Шурасик чувствовал его дыхание на своём лице. Тёплое, алкогольное. — У тебя встал? Коленом Жикин несильно надавил ему на пах. Шурасик шумно выдохнул. Его бросило в жар. Жора склонился над его шеей, вдохнул запах кожи. В голове проскользнуло и растворилось какое-то неясное воспоминание, обрывок ощущения, смутно знакомого, безвестно пропавшего… и вдруг вернувшегося. Мягкие волосы у основания шеи, беспокойно двигающийся кадык, белеющее в темноте плечо, покрытое мурашками… Жикин выдохнул и снова жадно вдохнул. — Эй! Оставь эти штучки для своих девчонок! — Так оттолкни меня, — резонно предложил Жикин шепотом на ухо. Действительно, руки соседа он не держал. — Слезь с меня, придурок! Отпусти! — отважно протестовал Шурасик. В следующее мгновение он уже целовал Жикина. В его порывистых движениях губ было непонятное, туманное, но близкое Жоре упоение. Чувствуя, как он вжимается и трётся об его ногу, Жикин скользнул ладонью ему под футболку. Как будто чему-то удивляясь, он следил за собственной рукой, проводя по животу, по выступающим рёбрам, по плоской груди. Он сотни, тысячи раз делал такое с девушками. Но ни одна из них не отзывалась на его прикосновения так пылко и так отчаянно. Он проводил пальцем вниз до пояса брюк, и Шурасик начинал дышать чаще, цепляясь руками за короткий ворс ковра. Жикин скользил ладонью вбок, перемещаясь на спину до самого позвоночника, и Шурасик прогибался вперёд, откидывая голову и оставляя открытой шею и ключицы. Губы его были приоткрыты. Шурасик повернул голову в сторону, и покосившиеся очки окончательно слетели с его носа. Тогда он закрыл бесполезные глаза. Жора разглядел слипшиеся от слёз ресницы. — То, что мы делаем, противоречит всякой логике, — беспомощно пробормотал Шурасик. — Правда? — удивился Жикин. — А я думал, то, что мы делаем, противоречит всякому стыду. — Ты не понимаешь… — прошептал Шурасик, но тот уже не разобрал его слов. Жикин стянул с него футболку, майку с себя и на несколько мгновений крепко прижал его к себе. Так сжимают в объятиях после долгой разлуки. После этого он расстегнул свои брюки и просунул руку ему в трусы.

*

Тихо тикали треснутые настенные часы. Месяц скрёбся в незадёрнутое шторами окно. Где-то во дворах лаяла одичалая собака, наверное, чувствуя себя этой ночью очень одинокой. Жикин укрыл Шурасика стащенным с кровати одеялом и подложил под голову подушку. Шурасик молчал, хотя глаза у него были открыты. Жора скинул на пол вторую подушку и улёгся сам. — Знаешь, что? — негромко сказал он, глядя на светлый серп в чёрном небе. — У меня такое чувство, будто я сделал единственно верную вещь за долгое время. — Тебе что, хочется поговорить? В голосе Шурасика слышалась досада. Жикин не видел его лица — он лежал к нему спиной. — А тебе нет?.. — Жора повернул голову в его сторону. — Мне казалось, что ты… чувствуешь что-то похожее. Шурасик не ответил. Жикину хотелось услышать что угодно: хоть всхлип, хоть смех, хотя бы дыхание. Он тронул его за плечо. Тот дёрнулся, сбрасывая руку. — Тебе больно? — Нет. Пожалуйста… — голос Шурасика дрогнул, — давай поговорим завтра. — Хорошо… — растерянно согласился Жора. Несколько минут он всматривался в месяц, походивший на тонкий острый крючок. Затем повернулся к Шурасику и, просунув руку под его рукой, прижался к нему сзади. Шурасик никак не отреагировал. Возможно, он уже заснул. Жикин осторожно подул ему в затылок. Он не знал, зачем. Это вышло неосознанно. Бетонная стена еще была цела. Но во все стороны по ней, подобно паутине, расползлись тоненькие трещины.