В праздник Танабата
25 января 2019 г., 14:14
Шестой день седьмого месяца. 792 год
«Императрица одарила меня новым одеянием. А случилось это так. Я обожаю пору седьмой луны и все ее чарующие прикрасы: жару, нависшую над городом едва ли закончился утренний дождь: он лужами разлился по брусчатке Первого проспекта, они блестят в лучах солнца, словно драгоценность, а дети счастливо плескаются и радуются жизни. Я и сама не прочь остановить свой экипаж и помочить ноги в теплой дождевой воде, но быки мычат и тяжело качают головами, — я следую во дворец. У меня важное поручение от императрицы, и я сгораю от нетерпения исполнить его как можно скорее. Ах если бы не дождь, пожалуй, я бы без раздумий оставила экипаж на середине пути и стремглав понеслась к моей госпоже. Полы юкаты мешались бы между бедрами, прическа бы растрепалась, и кто-нибудь из прохожих наверняка окликнул бы меня, чтоб узнать, куда же мчится юная мёбу. Только я бы не остановилась — я бы мчалась со всех ног, и ветер свистел бы в ушах! Наконец мы проехали Северные ворота. Быки остановились у дворца, и слуга живенько распахнул мою дверцу. Его кимоно насытилось дождевой влагой и давно уже разлезлось по швам, его руки испачкались в грязи — колесо попало в громадную яму на пути во дворец. Юноша спросился подержать розовый шелковый сверток, покоившийся на коленях; мои пальцы инстинктивно сжали материю, как бы защищая драгоценную вещь, и я отрицательно махнула головой. Неужели он и правда думал, что я доверю кому-либо одежду, сотканную для императрицы Эрзы к празднику Танабата? Мелким быстрым шагом, прижав сверток к груди, я миновала ступени и широкие галереи: свет из окон пятнами мелькал по сторонам, напоминая калейдоскоп, сердце выпрыгивало из груди, и руки тряслись в предвкушении. Я повернула направо и остановилась перед покоями государыни, я запыхалась. У спален дежурили две фрейлины, завидев меня, они переглянулись, одна из них присела на колени, легким движением руки приоткрыла сёдзи и доложила о моем прибытии. Я вдохнула воздух и решительно вошла. За столиком для чайных церемоний восседала императрица, она обмахивалась бумажным веером и, несмотря на влажную духоту, выглядела свежо; по правую сторону сидела Кана: мёбу разливала в чашки холодный зеленый чай. Она махнула служке рукой, и девушка принесла еще одну чашку — третью. Я села на колени — в позу сэйдза, и поклонилась. — Люси пришла! — в глазах императрицы поселилось детское любопытство. Она нетерпеливо отбросила веер и поднялась на ноги, и было в этом некое очарование. Словно Ее великолепие не избранная богами женщина, а маленькая девочка, которой преподнесли долгожданный подарок. — Ну же, приподымись, моя дорогая Люси. Скажи, ты принесла мой наряд? Я встала с поклона, оставшись сидеть в сэйдза. — Да, Ваше великолепие. — Разворачивай же скорее! Мне не терпится увидеть творение лучших мастериц империи. Кана! Отставь заварник, еще успеется. Иди, погляди на вечное искусство! Узел распался под тонкими пальцами, материя расползлась в стороны лоскутами с мелким огуречным узором, и нашему взору предстало аккуратно сложенное кимоно. Императрица схватила одежду и жестом пригласила нас за церемониальный занавес, ей не терпелось примерять платье; и я, и Кана с удовольствием последовали за ней. Никогда раньше я не бывала в столь интимном для государыни месте. Во внутренних покоях тихо и спокойно. Благовонный аромат жженных палочек бергамота смешался с запахом дождя; я вздрогнула от прилива свежести, по коже пробежали мурашки. Императрица встала у зеркала в пол и бесцеремонно развязала алую юкату, ткань скользнула по нагому телу и волнами улеглась в ногах. Сквозь приоткрытые створки ситоми⁶ луч солнца стелился на бледную кожу госпожи: не болезненно бледную, а фарфоровую, молочную, даже кукольную. Огненно-рыжие волосы искрили золотом, длинные прядки ниспадали на плечи и спину, целомудренно прикрывая тело. Мне показалось, или императрица действительно подсвечивалась изнутри? Я зачарованно слепла, и было это желанным. Я боялась спугнуть свое видение гулким сердцебиением в груди, — госпожа дозволила приблизиться к ее божественному началу: она похожа на нас, только лучше, прекрасней. Ах если бы она позволила, если бы разрешила коснуться ее бархатной кожи, я бы несомненно сделала это. Слуги крутились вокруг госпожи Эрзы, временами загораживая обзор. Я искренне завидую им, ведь мало кому выпадает подобная честь: они созерцают таинственное великолепие и слаженность тела государыни ежедневно. Ради такого я готова стелить циновку на холодный пол и просыпаться с болью в спине. — Люси, твои стихи глубоко запали в мою душу, — госпожа Эрза глянула на нас через плечо, пока одна из девиц старательно завязывала ей пояс на талии. — Придворные дамы, вы творите историю вместе с богами. Служки закончили работу, поклонились и отошли к стене. Императрица махнула расклешенными рукавами, аки взлетающая птица, и развернулась к нам лицом; ее наряд пропитан императорским естеством, словно созидали его исключительно по ее подобию и образу. На материи цвели огненные лилии, а поверх бутонов разлетались бледно-розовые лепестки сакуры. — Вы великолепна! — без толики лукавства сообщила я. Кана, как и следует истинным фрейлинам, нашлась стихом:«Над вишней в цвету Спряталась за облака Скромница луна»⁹.
Императрица одобрительно кивнула. — Отличный выбор. Хокка удачно подчеркивает один из элементов наряда. Но есть и другой элемент, — она протянула ко мне руки. Ватные ноги несли меня к государыне, сердце отбивало ритм неприлично быстро. Императрица потянула за пояс моей одежды; он, аки змея, сполз на пол, и платье распахнулось, обнажив полоску тела. Я обхватила себя руками, но госпожа, совершенно не стесняясь, велела полностью оголиться; бледно-зеленая юката с веточками сакуры на рукавах и спине шумно скользнула вниз. В щеках запекло. Я закусила губу. — Не смущайся, — подсказала Кана. — Государыня обожает делать подарки талантливым мёбу! Я понимающе кивнула. — Люси не возомнит себя слишком яркой луной среди прочих звезд и лун? — Луна по натуре бледна, а днем и вовсе прячется за небом, — возразила я. — И все, что ей остается — подражать солнцу, пока все спят — в ночи. На этих словах служанка вынесла красивую пурпурную материю. — Луна холодит, так согрейся же ты с рассветом лучами солнца, — я догадалась, император поведал ей о нашем утреннем разговоре в месяц шестой луны. Меня облачили в новое одеяние. Ткань приятно холодила. — Его великолепие император Зигрейн намекнул мне, — шепнула императрица, проводя ладонями по рукавам моей новой одежды, — тебе не хватает огранки. Ты жила в доме отца, твой образ упускался из виду. Теперь же ты — мёбу — придворная дама, ты можешь стать чьим-то вдохновением, даже не зная сего, а можешь испортить тягу к стихам одним лишь помятым платьем. Впрочем, белила носи лишь по надобности, они сушат кожу. В отражении зеркала меня рассматривала девушка с пунцовыми щеками и сливовыми покусанными губами, — к ним прилила кровь. Пурпурная ткань освежала образ замученной жарою мёбу, словно девушка — цветущая фиалка в начале шестой луны. Я тут же вспомнила слова господина Нацу. И как он разглядел во мне столь нежный цветок? Губы невольно растянулись в улыбке. Однако в глаза мне бросились цветы на китайских палочках в волосах: они примялись, а лепестки потемнели из-за жары. Надеюсь, госпожа не заметила этого».***
Седьмой день седьмой луны. 792 год.
«Ранним утром — беспокойный сон. Я услышала шум и открыла глаза. Меня разбудил дождь. Он тарабанил по черепице, и, кажется, совершенно не желал прекращаться. Комната тонула в утреннем сумраке. Я откинула простынь и тихим шагом вышла на веранду в ночном платье. На сердце было неспокойно, однако я верила: в такую погоду и собака не высунется из конуры. На улице гораздо светлей. Я разглядела, как дождь примял траву в саду, оборвал лепестки с кустов жасмина и бросил на землю. Мне стало жаль их. Они чудесно пахли, наполняя спальню сладким ароматом. Увы, голые бутоны качались на ветру, лишь напоминая о красоте жасмина. Я вспомнила известное в прошлом веке изречение:«Мне часто думается: «Человек должен учиться у цветов!» Потому, что цветы всегда трудятся изо всех сил. Ни один цветок не цветет кое-как. Ни один цветок не живет нехотя, как придется. Ни один цветок не отступает на полпути. Ни один цветок не забывает про улыбку. Ни один цветок не мучается прошлыми неудачами и не ищет чужие недостатки»¹⁰.
— Как жаль, что дождь без разбору обдирает бутоны, — подумала я вслух. — Особенно те, что еще не распустились и не показали себя во всей красоте. Как жаль. — Тебя он не тронет, — я услышала голос, он принадлежал Кане. Она набросила на плечи накидку и вышла на веранду. — Госпожа была так добра ко мне вчера. Я никогда не получала подарков! Что, если я не оправдаю ее надежд? Что, если стихи мои будут отвратны, как и мой внешний образ? Мне не с кем поделиться этими переживаниями, Кана. А иначе все будут думать, что я слаба и совершенно не гожусь в придворные дамы. — Напрасная трата драгоценных часов сна, — Кана показательно зевнула, мне захотелось повторить за ней, но я с трудом сдержала позыв. — Сегодня праздник! Мы облачимся в лучшие одежды, выйдем к Первому проспекту и поглядим на танцевальное шествие, после мы отправимся в сад, рассядемся под ветвями эноки, и госпожа попросит одну из нас рассказать легенду. А вечером император устроит поэтический конкурс. С чего бы тебе не думать об этом? Или, хотя бы, о красоте предрассветного утра, о том, как капли дождя вплетаются в серое небо, о том, как прекрасны листья, особенно те, что прячутся глубоко в кроне дерева. На них едва ли попадает вода, собираясь в кристальные горошины. Это ли не красота дождя? Разве не за этим ты пришла во дворец? — Научиться слагать стихи и видеть прекрасное, — ответила я, хотя это было не обязательным. Кана согласилась. — Так и быть, — она подошла ко мне ближе и взяла меня за руку. — Я расскажу тебе, как понравится государыни в обход слухов и сплетен. Она поведала мне историю о госпоже Сэнъёдэн: «В царствование императора Мураками жила одна дама, близкая к государю. Когда она была еще юной девушкой, отец так наставлял ее: — Прежде всего упражняй свою руку в письме. Затем научись играть на семиструнной цитре так хорошо, чтобы никто не мог сравниться с тобой в этом искусстве. Но наипаче всего потрудись прилежно заучить на память все двадцать томов «Кокинсю»⁷. Однажды государь решился испытать ее: он избрал несколько томов «Кокинсю» и спрашивался, мол, кто сочинил песню, когда сочинил и по какому поводу. И какого же было его удивление слышать исключительно верный ответ! Побежденный император решился испытать ее вновь. Пришел он в покои госпожи Сэнъёдэн в День удаления от скверны, сел за церемониальной завесой и вновь расспрашивал о том, о сем. Очевидцы утверждали, что напряжение витало в воздухе долгие часы, каждый час слуги открывали ситоми, чтобы проветрить комнату; госпожа устала так, словно трудилась в поле. Дама осталась непобежденной». — Не зря она была столь близка к государю, — ответила я восхищенно. — Каких трудов ей стоило выучить двадцать томов «Кокинсю»! Невероятно вдохновляющая история. — Эти стихи нынче трудно достать. В прошлом столетии почти все сборники вывезли за рубеж из-за войны. Где они теперь сказать почти невозможно. А сохранившийся том может стоить целого состояния. Но есть и другой выход, — она заговорщески подмигнула мне. — Сборник Лиры Измиры. Выучи его и заработаешь благословение императорской четы. Там много стихов, никто при дворе не знает его от корки до корки. А ты точно сможешь. Я знаю, что говорю, точно знаю. Я улыбнулась и более не волновалась. Ближе к полудню небо очистилось от громоздких туч и засияло чистой голубизной. Солнце жарило исключительно сильно — трава и земля моментально просохли. Придворные дамы сбились в кучу, наблюдая за традиционным шествием танцовщиков в красивых одеждах. Те плясали дивно и утонченно, но с тем их движения до безобразия просты. Может, красота в простоте? — думала я. Простой слог милее слуху, простая внешность приятна глазу. Однако… Подаренное императрицей кимоно притягивало взгляды. Я никогда раньше не получала множество комплиментов от фрейлин, и каждый из них отличался оригинальностью слога. Несколько слов исходило и от чиновников: господин Гилдартс Клайв — Левый министр навещал свою дочь Кану; мы как раз беседовали о чудесных танцах, когда ее отец подошел к нам и изумился красотой моего наряда; вторым был господин Руэки: он вдохновился пурпурным шелком-сырцом и долго вспоминал последнюю нашу встречу, он сетовал на срочный отъезд господина Драгнила младшего в соседнюю префектуру, к отцу. — Я жду его возвращения с особым трепетом, — доложила я. — Он обещал мне сборник за свой перфоманс, а мне как раз приспичило перечитать пару стихов, так что его подарок был бы весьма кстати. — Он писал о вас в письме, моя дорогая. Оно пришло сегодня утром. И благо вы напомнили мне кое-что! — он махнул своему слуге рукой, и тот быстренько прошмыгнул меж людьми и отдал господину какой-то сверток. — Чуть не забыл! Он просил передать вам это. Мои щеки запылали. Благоговейно я приняла подарок и размотала его: в свертке лежали пергаменты, исписанные иероглифами. Запах туши еще не выветрился из них. Я просмотрела несколько листов и обомлела: эти стихи принадлежали Лире Измире, той самой гейше, собравшей самый яркие и трепетные слова в красивую форму. Конечно, настоящее издание в разы толще, я видела его у Мираджейн в резиденции канцлера, но и этих стихов мне хватило бы для начала. — Ухты! Должно быть господин Нацу самостоятельно писал его для вас, это его почерк. Только он закручивает хвостики такой манерой, несмотря на доводы отца писать каллиграфично, — он рассмеялся. — Похоже, вы ему небезразличны. А он вам? — Признаюсь вам, господин — интересный мужчина, однако о любви и речи не идет. — Скрывайте, моя пташка, скрывайте. Вы такая смущенная душечка, так оставайтесь же ею и впредь. Заклинаю вас. Ближе к вечеру мы собрались в Северном саду, императорская чета восседала на постеленных циновках; золотые нити, вшитые в рисовые стебли, напоминали язычки пламени на солнце. Императорская свита и чиновники сидели на простых жестких циновках, трава пролазила под одежду и щекотала ноги. Одной даме подали цитру⁸. Ее руки коснулись натянутых струн, зазвучала музыка. Листья эноки шелестели аккомпанементом. Я прикрыла глаза и заслушалась чарующими мотивами. До чего хорошо. — Мираджейн, — к ней обратилась императрица. Расскажи нам легенду праздника Танабата. Будь добра. Струны перестали дребезжать. Я люблю эту историю всей душой, я знаю ее с раннего детства, а потому напишу в своих записках. Авось некто прочитает ее однажды и вдохновится также, как и я. Давным давно на берегу Небесной реки среди высокой зеленой травы «прядущая принцесса» Орихиме в белом одеянии пряла чудесные платья. Каждый день она приходила к реке с рассветом, и уходила, когда солнце опускалось за горизонт. Пряла она усердно, не поднимая глаз, не покладая рук, а потому не замечала юношу Хикобоси, «пасущего коров» на другом берегу. И все было чудесно, пока сердечная тоска не ворвалась в ее душу. Одежды получались хуже и хуже, а нити более не переливались в солнечных лучах. И был у девушки отец, царь небесный Тенко. Любил он дочь и ее таланты любил, одеждами хвастал да любовался, и посему устроил он встречу Орихиме и Хикобоси. Полюбили они друг друга чистой искренней любовью, сыграли свадьбу в короткие сроки и стали вместе жить. И не мог Хикобоси наглядеться на свою Орихиме, и она не могла оторвать свой взгляд от Хикобоси, и пряжа осталась брошенной на траве близ реки, и коровы разбрелись по свету. Разгневался Тенко на дочь свою, разгневался и на мужа ее да разделил их разными берегами Небесной реки. И вновь Орихиме пряла одежды, а Хикобоси пас коров, только души их страдали, глаза слезами умывались, а сердца кровью. Просила дочка вернуть ее к мужу, долго просила, долго молила, и Тенко, растроганный словами Орихиме, позволил им встретиться единственный раз в году — седьмого дня седьмого месяца, если будет она прячь одежды, а он пасти коров. Пришли они в назначенный день на края берегов, но не было моста, чтоб перейти бурлящий поток. И плакала Орихиме так сильно, так горько, — услышали сороки, слетелись и пообещали из крыльев сложить мост, но еще поведали они, что в дни дождя их крылья намокают, тяжелеют, и потому влюбленным прийдется ждать еще один год до встречи. По поверью, желания, загаданные в этот день, сбудутся через год, если хотя бы одна капля дождя упадет на землю. А если нет, то ждать исполнения можно хоть сегодня, хоть до старости. Слуги разнесли нам полоски бумаги и коробочки с тушью. Девушки и чиновники сбились в кучки. Повсюду только и слышались восклицания мёбу. «— Дай посмотреть!» — просили они бесцеремонно. Государи остались нерушимы, они восседали на своих циновках и, словно божества, наблюдали за простым людом. Я решила отойти вглубь сада и подумать наедине с собой. Загадывать желание следует ответственно, чтобы потом не проснуться в безлунную ночь и осознать, что бумага потрачена впустую. Я аккуратно вывела свое: «Хочу, чтобы императорская чета снизошла на меня своим благословением». Вот что написала я. Мне кажется, это хорошее желание. Быть на хорошем счету при дворе, общаться с известными людьми, чиновниками, слагать стихи, но главное, избежать слухов и быть с моей государыней и государем достаточно близко. Я дождалась пока высохнет тушь, вернулась в гущу событий, отложила на траву свою коробочку с тушью и повязала на дереве полоску пергамента. Забавно. Будто на ветках в природе растут желания, они шуршали под ветерком, а листья совсем исчезли на нижних ярусах. — Люси, вы уже загадали свое желание? Без сомнений, это мистер Руэки едва ли не напугал меня, подойдя со спины. Он поправил свои короткий хвостик, завязанный на макушке, и протянул мне сложенные лист бумаги. — Прошу, извините меня, я совсем забыл, господин Нацу просил передать вам еще одно письмо. Он улыбнулся тонкими губами и потер высокий лоб. Я развернула послание:«Пируют в праздник, Но мутно мое вино И черен мой рис»⁹.
И с низу была приписка: «Сегодня ночью шел дождь, но я уже осчастливил бумагу своим пожеланием. Верю, оно сбудется». — Я могу передать ответ? — Он бы очень этого хотел. Господин Руэки подозвал слугу, тот протянул мне чистый пергамент, коробочку с тушью и деревянную дощечку для удобного письма. Ах где слуга был раньше, когда я мучилась, выводя свое желание едва ли не в воздухе! Я долго смотрела на белоснежный лист, боясь безбожно наследить тушью: до этого дня я не воспринимала господина Нацу всерьез, считая его слова скорее шуткой, чем правдой. Мне вспомнился красивый стих, я выбрала хорошую строку и аккуратно вывела ее на бумаге.«Здесь в столице, где нет тебя, Льется долгий дождь, не стихая…»¹¹
Я отдала послание господину, а он отметил, что щеки мои зарумянились, едва руками я коснулась кисти, вымоченной в туши. В ответ я пожала плечами и улыбнулась».
Примечания:
Ситоми⁶ - решетчатые щиты, выполнявшие роль стен и окон, они непроницаемы для постороннего глаза, но пропускают свет.
«В царствование императора Мураками жила одна дама, близкая к государю. Когда она была еще юной девушкой, отец так наставлял ее:
— Прежде всего упражняй свою руку в письме. Затем научись играть на семиструнной цитре так хорошо, чтобы никто не мог сравниться с тобой в этом искусстве. Но наипаче всего потрудись прилежно заучить на память все двадцать томов «Кокинсю»⁷ - фрагмент из одноименной книги Сёй Сёнагон "Записки у изголовья".
Цитра⁸ - музыкальный струнный инструмент.
⁹ стихи Мацуо Басё
Изречение о цветах¹⁰ автор Дайсаку Икеда
«Здесь в столице, где нет тебя,
Льется долгий дождь, не стихая…»¹¹ - Сэй Сёнагон "Записки у изголовья"
