Ночью восьмого месяца какого-то числа
23 августа 2019 г., 21:34
Жаркие дни восьмого месяца. 792 год.
«Я родилась в префектуре Хоккайдо в году 775-м седьмого месяца лета. Мой отец занимал высокую политическую должность — мы жили в большом доме на главном проспекте города. У меня было все. Однако… занимаясь делами государственными, отец не заботился о здоровье, и слепота тяжким бременем опустилась ему на веки. Когда мне исполнилось семь лет, его службе пришел конец. В тот момент, я не ведала о своем будущем: о том, что стану мёбу и буду жить во дворце, о встрече с молоденьким чиновником и Его великолепием императором Зигрейном. О том, что уеду с острова насовсем… Отца сохранили при службе в низкой должности и позволяли делать такую работу, какую может выполнить человек лишенный зрения. Мы сменили просторный дом с маленьким прудом под деревом эноки на маленькую деревянную лачугу, жавшуюся к соседским домишкам в пору холодной зимы. Яркие красивые шелка на дешевые юкаты. Вкусную многообразную еду на рис. Когда мне исполнилось двенадцать, мама умерла. Ее последние слова я высекла раскаленным железом у себя на груди; я помню ее трясущиеся руки и дрожащий голос, полный беспокойства за мою жизнь. Она не думала тогда о себе, она сказала мне: «Отец обеспокоен твоим будущим, Люси. Он все решил. В год твоего семнадцатилетия ты станешь мёбу, ты будешь служить императору и его будущей супруге. Мы с отцом не можем дать тебе большего, только милость молодого императора спасла нас от голодной смерти. Теперь ты должна отдать долг его семье. Ты навечно их. Дворец ждет тебя». И она ушла. Я приняла ее последнее желание, как свое собственное. Я готовилась стать мёбу: каждое утро я вставала с рассветом и молилась за императорскую семью. Я полюбила господина Зигрейна и его супругу больше, чем себя. Я научилась слагать хокки и танки, я не была лучше Миражанны в этом деле, но хорошей — точно. Все изменилось… Это мое первое лето в Киото, и все совсем по-другому. Я не могу привыкнуть к здешней жаре. Вспоминаю, как выходили мы на главный проспект Хоккайдо, и северное солнце с жаркими лучами грело лицо, и холодный ветер лицо остужал, и пряди волос лезли в рот и глаза. Я привыкла к прохладе. Здесь же тяжело дышать полной грудью: влажный воздух невесомой вуалью оседает на иссохшихся белилах. Еще на собранных волосах. Они набираются влаги, и вьющиеся пряди распрямляются под собственной тяжестью, прилипают к голове, словно покрытые бычьим жиром. Мерзкое чувство, хоть к зеркалу не подходи — треснет. Меня спасает ночь. Благо ночью солнце опочивает и прохлада проникает сквозь щель приоткрытых сёдзи. Свежий воздух, аки охранник, бродит меж спящих на татами мёбу и бдит их глубокий сон. Он целует их щеки, волосы и носы, щекочет голые пятки, кутает в простыни. Однако не чаруют меня и день, и ночь, как чарует ранняя рань. Петухи еще дремлют на жердочках в своих опочивальнях, солнце дремлет в небесах, только светлеющих на восходе. Мои соседки все еще спят, укрываясь от свежего ветра. Я тоже лежу, но глаза мои открыты. Вокруг тишина. Вы только вдумайтесь в это поистине прекрасное слово. Емкое и красочное, и никаких эпитетов не нужно, чтобы выразить его полноту. И все эти дополнения: «ни шороха», «ни души» служат лишь прикрасой-шелухой, нуждающейся в очищении, как очищают рис от шелухи. Ибо зерно — ценнейший дар поля, как точное краткое слово ценнейший дар танки, написанной для дорогого человека. И каждый рассвет я в раздумьях о строчке, брошенной на бумагу. Ах если бы императрица ведала, как безбожно я наследила тушью в прошлый день, как много перевела бумаги зазря, она бы отстранила меня от текущих дел и отправила в Киото на службу канцлеру. Она бы спросила меня: «Милая Люси, скорее ответь, прошу. Для кого ты исписала всю бумагу?» А я бы опустила глаза и сберегла свою тайну, ответив невзрачное: «Для Вас». Я утопаю в тишине, и мне горько от моих раздумий. Меня одолевают сомнения и еще одно темное чувство, живущее в груди со дня Танабаты. Я искренне желаю исполнить завет своей матушки, я люблю императорскую семью так сильно, как могу. И все это было во мне до седьмого месяца седьмого дня. Все это было в моем сердце до встречи с ним. А теперь даже имя_________________________________
Я услышала едва уловимый шорох. Будто мышка-полевка пробежалась по веранде и шмыгнула в траву. Я приподнялась на локтях и выглянула из-за ширмы. Створка сёдзи бесшумно сдвинулась в сторону — в проеме вырос мужской силуэт. Признаться, я знала, что он прибудет в одну из ближайших ночей, и вы догадались, я его ждала. В два счета он оказался у моей постели и склонился у моей головы. Я чувствовала его взволнованное дыхание, слышала сердцебиение. То-то я знаю, чего он подошел так близко, но в ловушке его мне места нет. Скорее он угодит в мою, как маленький кролик или другая живность в точные силки опытного охотника. Я прикрыла глаза и сыграла роль: будто он пришел неожиданно и совершенно бестактно разбудил меня раньше, чем следовало бы вставать мёбу. Пусть будет так, ибо его расспросят: «ну что, ждала?»; и он скажет: «ждала». Я недовольно шикнула на него, его сердце застучало еще быстрее. Этим человеком был молоденький слуга — мальчишка лет четырнадцати — он принес мне письмо. Служка уложил рядом со мной цветок фиалки с пергаментом вокруг зеленой ножки. Я томно потянулась, сделав вид, что залежалась из-за долгого сна в одной позе. Теперь его спросят: «ну что, ждала?», а служке прийдется сознаться, что девушка бессовестно спала и проснулась случайно. Господин Нацу ни капли не расстроится, он знает, что это игра. Он возьмет лист пергамента, опустит кисточку в тушь и напишет еще одно письмо. Я точно знаю это. Он отправляет мне стихи раз в четыре дня с праздника Танабаты.«Вешней ночи летучий сон. Забыться бы дрёмой, приникнув Головою к твоей руке! Но нет, и такая малость Моё имя погубит навеки»¹².
Написал он сейчас. А я с седьмого дня седьмого месяца пробуждаюсь под утро и смиренно жду. Лишь изредка я позволяю себе проснуться в присутствии слуги, сонно тяну мальчишку за полы юкаты и полусогнутой рукой протягиваю ответное письмо. И сегодня был такой день. В ответном письме я написала:«Долго ли будешь Мне верен, не ведаю я, Но спутались пряди Чёрных волос моих… Смута Такая на сердце утром»¹³.
«Мимо горы Оэяма Вдоль долгой долины Икуно Долго идёт письмо, И я ещё не видала вас, Ступени Небесной лестницы»¹⁴.
Пожалуй, да, пусть будет так. На этот раз я заготовила и третий стих, но разве могла я отправить его ему? Это казалось совсем невозможным. И я, дабы не утратить красивые и глубокие слова, отправила их императрице после пробуждения солнца.«После наших встреч Такая на сердце смута! Как мог я знать, Когда всё едва начиналось, Что есть неподдельная боль?!»¹⁴
Императрица пригласила меня в свои покои около полудни. И ноги несли меня к моей государыни. Восьмой месяц 792 года запомнился мне только этими двумя событиями: чаепитиями с Ее великолепием и осознанием того, что я нарушила обещание, данное матери. Я действительно влюблена». Постскриптум: «
Примечания:
стихи Суо-но Найси¹²
стихи Тайкэнмонъин-но Хорикава¹³
стихи Хякунин иссю¹⁴
