Шабарчин(ы)

Глеб видит огромный пакет и мелко дрожит. — Здесь ведь не только таблетки? — спрашивает он, сильно надеясь, что большая часть куплена Никитой не ему. Стыдно, что за ним ухаживают, стыдно, что он требует такого ухода, стыдно содержаться за чужие деньги. — Таблетки, лимон, ещё меда и продукты первой важности. Надеюсь, рис сварить силы найдёшь, — кивает он и садится рядом. — Ты тоньше ветки. Не помню, когда ты слег, но уверен, что давно. Достаточно давно, чтобы начать волноваться, — Никита берет его руки — такие холодные и белые на фоне тёплых и больших рук — и прижимает к своему лицу. — А я волнуюсь. Глеб морщится. Беспомощно и жалко, но. — Докажи. Он добивается нужного эффекта. — Извини? Доказать, что я не просто так бегаю в перерыве от работы тебе за едой и лекарством или?… Я думал, что достаточно взрослый, чтобы больше не сидеть на уроках геометрии. Лишманов тускло улыбается и ежится. Ему стыдно, а ещё ему очень приятно, что важнее работы и свободного времени он. Приятно, что Никита тратит свое время и деньги на него. Но страшно. Он слишком быстро привязывается к людям и слишком близко к сердцу принимает заботу о себе, слишком непозволительно больно воспринимает любое затишье, любую тишину или мелочь, которая способна встать между ним и кем-то помимо. — Ты знаешь Романа? — Фишера? Мы вместе работаем, — отмахивается он. Заметно напрягается и, кажется, злится? Глеб не понимает такой разницы и перехода эмоций. Особенно перехода в такие эмоции. — На что ты намекаешь? Сводить я вас не собираюсь. — Я тебе рассказывал про школу? — чуть тише добавляет он. Шабарчин ещё держит его руки около своего лица и, кажется, они греются. Кажется, вечный холод идёт к концу. — Это был… он. В смысле, я учился с ним в одном классе, и именно он тогда… использовал меня. Тишина немного давила. Глеб уже приготовился, что Никита будет смеяться, будет оскорблять его и в конечном итоге расскажет каждому, что Глеб — жалкий и доверчивый. Настолько потерян, что способен доверить себя и свое тело каждому прохожему за красивые слова. Он не знает, стоит ли ждать этого, но готов. Заранее — потому что от сильных ударов он быстро ломается. Потому что он беспомощная и бесхарактерная шавка. Ладони сжимают крепче и прижимают ближе. Поднимая глаза, он приятно наблюдал, как Никита пробирает пальцами его костяшки и оставляет мелкие горячие поцелуи по следам своих рук. — Я не такой, — шепчут ему слабо. — Ты меня действительно заинтересовал в тот день. И каждый раз, когда ты разрешал сблизиться, я был счастлив. Дверь в коридоре шумно хлопает. Разочарование и обида смешались со спокойствием и радостью. Ещё никогда так быстро не уходила боль из груди, никогда не хотелось плакать не от режущей внутри боли. Впервые, кажется, он тянется к губам и мелко целует. Никита недовольно выпадает вперёд и целует дольше и больше. — Мне пора идти, — на прощание говорят ему и действительно уходят. Только Глеб не против ждать следующую встречу. — Пообещай, что когда я тебя увижу, ты будешь здоров? Он обещает.

***

— Мам? На той стороне тишина, темнота и пустота. Его буквально складывает пополам от боли, когда звонок прекращается. Гудки ещё никогда не были такими громкими. Егор слабо держит телефон, скоро он возможно и выпадет, но его это не так сильно беспокоит. Что ему делать дальше? В голове настолько тихо, что проходящий мимо незнакомец никак не заставил его переманить свое внимание на себя. Кажется, он дорог Глебу, и стоило бы включить в себе синдром лучшей подружки и относиться к нему чуть лучше. Вообще, стоило проявлять к жизни лучшего друга интереса побольше, а не пропадать дома у родителей и на улице со случайными знакомыми и старыми друзьями, которыми он старательно скрывал страх. В их комнате сидел довольный и спокойный Лишманов — Нафиков почти растрогался. С его появлением в собственной комнате изменилась атмосфера, но Егора это не сильно волновало. На счету каждая минута. — Я сказал маме. Глеб за секунду становится серьёзным. — Что она сказала? — Спросила, виноват ли в этом тот-самый-Токарев. Ответ её, видимо, разочаровал. Разочаровал — Глеб уверен, она в шоке. Настолько, что простила себе такой проступок, как потеря доверия собственного сына в такое важное для всех время. А если не простила ещё, значит, что простит потом. Ей никогда не нравились Токаревы: она считала их несамостоятельными и прогнившими. На самом деле, в чем Глеб был уверен уже больше, чем давно, она ревновала: у её сына появилась новая семья, где его любили, принимали и не вешали на уши сексисткое дерьмо. Конечно, он менялся, менялись его взгляды на жизнь и уверенность в себе. — Что будешь делать дальше? — Мне бы знать, что делать дальше, — Глеб видел, как тряслись его руки, несмотря на то что между ними оставалось метра два. Стоило, конечно, поддержать, но Лишманов никогда не был в таких ситуациях. — Мне стоит сказать об этом родителям Стаса или?… — Да. Егор за секунду наполнился уверенностью и кивнул. — Посмотрю билеты. Нафиков поражал: вернее, Глеб с первого дня был уверен, что в заселившийся с ним омеге таится омут с чертями, но с каждым днем он впитывал его все больше и больше. Иногда он завидовал: Егору постоянно доставались подарки от судьбы на кружках, в спортивных клубах и даже тренировках. Однажды столкнувшись с дискриминацией, она стала его окружать, кажется, везде: стоило ему заинтересоваться новым видом травмоопасного спорта, как его разворачивали и просили подумать о будущем. Это бесило и заставляло думать, что он стеклянный, несамостоятельный и бесполезный. Сколько вечеров провел Лишманов, слушая его под одну-две бутылки. Столько они провели времени с окончания школы, как хорошие друзья и соседи. А потом появился Токарев. Честный, правильный и «идеальный» — Егор всегда так говорил. Даже после ссор, даже во время. Идеальность Стаса оставалась неизменчива даже сейчас: Глеб замечал, как посреди ночи Егор шепчет его имя, и достаточно понятно обнимает подушку, нащупывая несуществующие черты фигуры. Конкретной фигуры. Они вместе, кажется, уже вечность. Глеб не помнит, какой был Егор до Токаревых. Вернее, он помнит: серую массу с нежеланием учиться, жить и хотя бы существовать. Потерянную и жалкую. Необычно то, как «любовь» и ненаплевательское отношение смогли его изменить. Лишманов вздыхает и встаёт. Как-никак, рис соблазнительно лежал на расстоянии вытянутой руки.

***

Прошло всего несколько недель. Для Стаса они шли чуть больше вечности. День сурка давил и убивал в нем личность, мысли о тепле и уюте не посещали даже дома, даже у них дома. Любимый запах давно выветрился, пропали некоторые воспоминания. Казалось, он всегда был один, никогда не заезжал в квартиру родителей с кем-либо помимо. Разговоры с ними он оттягивал неосознанно: для начала, принять факт их разрыва нужно было самому. Приходить в родное гнездо таким — полумертвым и опечаленным — не хотелось. Слишком жалко, слишком глупо. Егор ни снился, ни возвращался домой. Даже в воспоминаниях не всегда вырисовывалось его тело, черты лица стирались быстрее, чем мелкие блёстки на ветру. Мысли, что он его придумал, заполняли. Тогда, встретив его в торговом центре, встретив его у кофейни на первом этаже и угостив пиццей, проебав весь вечер на прогулку по главной улице за обсуждением очень важных тем — тогда он его выдумал и говорил с пустотой. Влюбился в образ, фантазию, и убедил окружающих, что Егор реален. Стас резко раскрыл глаза и вздохнул. Если он его и выдумал, то успешно. За это можно хотя бы себе похлопать. Телефон громко пиликает, заставляя вздрогнуть. Блядские уведомления, стоило бы их отключить. «Приедь на выходные, родители Егора предложили встретиться за одним столом». Конечно. Конечно, блять. Ему же на выходных хочется убить себя морально ещё больше. Но он не робкого десятка, и оправдываться перед собственными родителями несуществующими аргументами не видит смысла. Поэтому оказывается дома у Токаревых в первых числах, поэтому помогает матери накрыть стол и ждать. Буквально считать секунды до своей смерти. Мать Егора поразительно широко улыбалась, рассматривая его лицо. Пахла цитрусовыми и сладким мармеладом. Её маленькая дочка бегала из кухни до гостиной и каждый раз пиздила по одной конфете — Стас хотел её ненавидеть, и у него даже иногда получалось, когда его просили дать ей по руке или пизды за опрокинутую тарелку, но родство с Егором делало её особенной. Как и мать — он не мог ненавидеть женщину, которая подарила ему самые прекрасные отношения с самым прекрасном сыном. — Надеюсь, у него будут твои глаза, или у неё. — Что? Поднимая тарелку с огурцами, чтобы ребёнок не добрался и до них, Стас даже удивился такому выпаду. Агрессию из-за негативного отношения к её ребёнку он бы принял спокойно, но это… к чему эта фраза? С огурцами связать её сложно. — Ты не знаешь? — она стушевалась на одну секунду и сразу же вернула улыбку обратно. — Тогда молчу. Уже к вечеру, когда вся еда была приготовлена и выставлена на стол, когда бабушка с матерью разрешили себе сесть и перестали гонять Стаса за столовыми приборами, чайником и сахаром, зашторили окна и включили слабую лампу с тёплым жёлтым светом, зашумели в дверях ключи. Токарев замер. Нафикова поднялась и шустро скрылась в холле. Даже в голову не приходило, кто мог ещё придти. До тех пор, пока в двери не появился Егор. Егор? Егор. Стас не видел его около месяца. Он точно был он: его грамотно уложенные тёмные волосы, которые хотелось растормошить, его длинные пальцы, его тёмные глаза, его мраморная гладкая шея, его запах — Станислав никогда его не забудет — теста с яблоками, сладкий и кислый. Его всегда мало и всегда хотелось бесконечно чувствовать рядом с собой. — Вот и наша мамочка, — довольно лыбится Нафикова. Егор садится около неё и толкает коленями. Что-то громко и раздраженно шепчет. Когда они встречаются взглядами, все мысли исчезают. Хотелось молча смотреть в шоколадно-карие глаза напротив. В идеале: молча обнимать, целовать и греть собой. На их языке — извиниться. — Наконец-то все встретились, — прерывает момент бабушка и наливает всем кипятка в стаканы. Ребёнок, до этого бегающий за сладким, признал Стаса доверенным лицом и лёг около него на диване, время от времени закрывая глаза и ненадолго открывая. — Что такое хотели сказать, чтобы все собрались? Нафикова толкает коленями Егора в ответ, и он ежится. Поворачивается сначала к Стасу, в поисках поддержки, возможно, но сам быстро отворачивается и закрывает глаза. Слова не шли, идей, как правильно приподнести факт его беременности, не находилось, да и обстановка была не для признаний. Мать достаточно громко шепчет ему «давай», кладёт ладонь поверх его, но весь эффект от её слов — шаг к панике и нервному срыву. Он не может. Просто не может. — Мы ждём кое-кого, — в конце концов сдаётся она. Мама и бабушка реагируют как и ужидалось: поворачиваются друг к другу и в своём стиле поддерживают, слышится «А ты говорила, что скорее умрёшь, чем дождёшься правнуков». Станислав же все так же сидел около спящей девочки и… что? Они не в отношениях больше, как можно было судить по их изменённой реакции к случившемуся, и смысла радовать обоих родителей не было. Удалось подсесть к своему бывшему парню не скоро. Когда включили телевизор, заварили ещё один чай, достали самые красивые тарелки из бабушкиного сервиза и разделили на всех ещё тёплый обед. — Ты уверен? — Уверен, — сразу понимает, о чем его спрашивают. От этого колят кончики пальцев на руках: их доверие и связь навряд ли быстро пройдут. Смысла строить их так долго не было, и от этого хотелось выйти из дома и пропасть на пару часов в весенний мороз. — Уже конец весны, а времени заботиться о защите как-то не находилось. Почему-то. И, — он почему-то затихает. — Не думай, что я даю тебе такую огромную власть просто так, но если ты думаешь, что будет лучше от него избавиться — просто скажи. В руках Стаса вдруг оказалась жизнь его ребёнка. Даже не верилось: все это казалось пьяным сном или стремным сюром, шуткой или проверкой. — Не забегай так далеко, — просит он и садится так, чтобы видеть только Егора, а Егор не мог видеть ничего за его спиной. — Давай решим до конца случившееся тогда. Егор резко морщится и пытается встать, чтобы уйти и больше эту тему не начинать — конечно, ему пришлось тогда всю ночь провести на заброшенной стройке и надеяться, что никто не услышит и не увидит его, в истерике, испуганного и кричащего в кулак. Но Токарев хватает его на локоть, достаточно, чтобы заставить сесть обратно. — Скажи, в чем моя вина, что я сделал не так, что мне нужно сделать, чтобы ты не сомневался во мне? — он быстро ныряет в свою сумку на полу. — Отдам тебе телефон, дам все пароли от всех сетей, дам поговорить со всеми своими знакомыми и коллегами, только, — он вдыхает и старается не показать, как дрожит, как ему пиздецово страшно. — Только не уходи. Егор мнет губы и кивает. — Ты мне изменяешь? — Нет. — Хотел? — Нет. Он обещает себе, что поверит. Сейчас не та ситуация, когда верить не стоит. — Куда ты пропадал последние пару месяцев? — Готовился к свадьбе. Он даже замолкает. — С кем? — Ты издеваешься? — вопросом на вопрос отвечает Стас и нагибается ближе. — Я искал любые способы, чтобы были свободные деньги если не на свадьбу, то хотя бы на еблю с ЗАГС. На работе у всех переспрашивал, что нужно делать и как себя вести, куда идти и с чем, чтобы ты, долбаеб, — он больно тыкает в грудь, — стал моим уже официально. Егор молчит долго. Достаточно, чтобы заставить Стаса волноваться. — Ты уверен? — он заметно улыбается, переворачивая его же фразу. Стас улыбается тоже. Напряжённо и все ещё со слабым представлением, что ждёт их дальше, но. Они же справятся? Они идут рука об руку уже два года, они должны пройти и дальше. Должны же? — Уверен.