Ушки

      После событий в Диканьке прошло чуть меньше месяца, за которые Николай более-менее успел отдохнуть, смириться со своей сущностью и с внезапно нагрянувшими чувствами к Якову. По настоянию последнего, они переехали к нему домой в роскошный особняк, в котором была всего одна милая служанка. Гоголь начал писать книгу по мотивам их приключений в Диканьке и согласился на предложение Пушкина вступить в их братство. После этого Коля часто стал появляться в здании братства и довольно много общался с Александром. После возвращения домой, Яков не дал себе даже дня отдыха, сразу берясь за новые расследования, которых за время его отсутствия скопилось бесчисленное множество. Николай большую часть времени был дома, писал что-то, иногда появлялся в Третьем отделении, но чаще всего ходил в это свое братство. Поначалу Гуро был рад, что Коля наконец-то завел себе хороших друзей, к тому же он просто копался в бумажках, читая разные дела, а не ходил на какие-либо полевые задания. Но через неделю-другую следователь обратил внимание, что писарь слишком много времени проводит с этим Пушкиным. Не сказать, что Яков недолюбливал этого юношу, но его немного напрягало, что он то приобнимет его Николая, то стоит слишком близко к нему. А уж когда Яков Петрович узнал, что Коля большую часть времени проводит в кабинете Пушкина, хотя раньше он сидел в архиве, он и вовсе буквально задохнулся недовольством. Однажды вечером Яков решил встретить Колю, чтобы вместе пройтись до дома. Почти дойдя до большого двухэтажного здания, которое и служило оплотом братства, Гуро заприметил своего возлюбленного, рядом с которым снова был этот Пушкин. Он что-то говорил Николаю, отчего тот звонко засмеялся, а Александр Сергеевич в это время повернулся и потянул писаря за плечо за собой. Они неспешно пошли в противоположную от Якова сторону. Гуро недовольно зашипел и прижал темные ушки к голове, хлестнув хвостом по воздуху, когда Пушкин плавно переместил свою руку с плеча Николая на его талию, а тот даже против не был, наоборот, улыбался лучезарно, рассказывая что-то и активно жестикулируя. Яков не хотел устраивать скандал на улице, поэтому сжал руки в кулаки, развернулся и пошел прочь. Даже несмотря на то, что Гуро около получаса бродил по улицам, чтобы немного проветрить голову и не сорваться на Николае, он все равно вернулся раньше писаря. Был уже двенадцатый час, когда наконец-таки входная дверь отворилась и в прихожую тихо скользнул Гоголь. Он пытался раздеться в темноте и даже не заметил Якова, который сидел и ждал его. — Как прогулка, дорогой? — холодно спросил Яков, пытаясь справиться с собственной ревностью, дабы не накричать на юношу. Тот вздрогнул и отшатнулся назад, с грохотом повалив стул. — Я думал ты уже спишь. Прогулка... хорошо. Извини, что задержался, я не заметил, как время пролетело, — Коля опустил голову — Яков не видел в темноте, но был уверен, что юноша покраснел. — Да что ты, я понимаю. Рядом с Пушкиным ты ни времени, ни чего другого не замечаешь, — Яков вскакивает с места и поднимается в их спальню, оставляя Николая одного в темноте и недоумении. Через пару минут Гоголь с виноватым видом проскальзывает в спальню и присаживается на кровать позади Якова, который возмущенно хлестал хвостом по постели и зло подергивал ушами. У Коли возникло ощущение, что перед ним маленький котенок, который шипит и поднимает шерстку дыбом. Эта ассоциация вызвала легкий смешок юноши, что Яков воспринял чуть ли не как личное оскорбление. — Яш, ну прости дурака. Я правда слишком загулял сегодня, — Николай касается плеча мужчины, на что тот дергается как от удара, скидывая руку. — Да ничего, я как-то привык, что ты больше времени этому своему Пушкину уделяешь, нежели мне, — недовольно говорит Яков, на что Коля хотел было начать оправдываться, как вдруг его озарила догадка, почему следователь себя так ведет, и это отнюдь не из-за долгой прогулки. — Яков, ты ревнуешь? Меня? К Пушкину? — Николай был удивлен, а Яков только фыркнул на его слова, грозно дергая ушами и прижимая их к голове со злости, — Яш. Яков, повернись, пожалуйста. Гуро медлит несколько секунд, раздумывая. А потом корит себя за свое поведение, понимая, что Николай наверняка даже не думал о Пушкине в романтическом ключе — скорее всего воспринимал его как друга и наставника, не больше. Немного успокоившись, Яков поворачивается к Гоголю и чувствует болезненный укол совести — юноша выглядел очень виноватым. Николай придвигается ближе и кладет руку следователю на плечо. — Яков, он для меня всего лишь друг. Пойми, он по достоинству оценил мои произведения, он с удовольствием их читает, к тому же у меня никогда не было друзей, а единственный мой близкий человек это ты, — Николай ободряюще улыбается и продолжает, — Не обижайся на меня, — и, видя, что Яков медлит, раздумывая, Гоголь тянется руками к его голове и обхватывает ладонями оба темных ушка, мягко поглаживает их, чуть сжимая кончики. Гуро тут же выдыхает и безвольно подается вперед, кладя голову юноше на плечо и обнимая его за талию. Ушки были крайне чувствительными, а прикосновение к ним вызывало тягучее удовольствие, из-за которого трудно было себя контролировать. Николай быстро прознал запрещенный прием и стал частенько его применять. Если Яков злится или нервничает, или же снова взялся отчитывать писаря по поводу разбросанных вещей, бумаг, бессонной ночи за книгами, то Коля применял на нем этот самый "запрещенный прием" — хвать за оба ушка, и Гуро сразу спорить с ним не может, только ластится под руки, не в силах бороться с кошачьей натурой. Так было и сейчас. Юноша с удовольствием гладил темную шерстку, слушая довольное урчание, и успокаивал Якова словами, чтобы тот не злился на него больше. — И вообще, я только тебя люблю. И не хочу с тобой больше ссориться, — Николай тянет Якова к себе, получает желанный нежный поцелуй, — Ты мне веришь? — и улыбается еще так, что у Гуро щемит под ребрами от несвойственной ему нежности. — Верю, — тихо отвечает Яков, улыбаясь и снова целуя Николая.